Закрытая клиника не была похожа на место, где люди болеют.

Скорее на дорогой отель для тех, кто не может позволить себе выглядеть слабым даже перед смертью. Светлый камень, матовое стекло, мягкий запах дерева и антисептика, отдельный вход для семьи, охрана у лифтов и персонал, который двигался бесшумно, будто каждый шаг здесь тоже проходил через согласование.

Денис ненавидел такие места.

Не больницы. Больницы хотя бы не притворялись. Там было понятно: тело ломается, врачи чинят, родственники ждут, кто-то выходит, кто-то нет. А здесь слабость заворачивали в сервис. Боль прятали за белыми стенами. Страх называли восстановлением. Изоляцию продавали как приватность.

Все в стиле его отца.

Джон Харпер даже рак умудрился оформить как часть собственной власти. Не палата, а закрытое крыло. Не врачи, а команда. Не диагноз, а медицинская стратегия. Не сын у дверей, а посетитель по согласованному окну.

Денис стоял у стойки семейного лаунжа и смотрел на женщину в серой форме, которая уже третий раз повторяла одно и то же спокойным, выученным голосом:

— Мистер Харпер сейчас отдыхает после процедуры. Доктор Лэнгли просил не беспокоить его до вечера.

— Я его сын, — сказал Денис.

Женщина не изменилась в лице.

— Да, сэр. Я знаю.

— Кто передал распоряжение? — спросил Денис.

— Семейный офис подтвердил режим посещений сегодня утром.

Денис медленно кивнул.

— Передайте доктору Лэнгли, что я останусь.

— Конечно, сэр. Вам предложить кофе, воду?

— Нет.

Он отвернулся раньше, чем женщина успела снова улыбнуться. За стеклянной стеной виднелся внутренний сад: тонкие деревья, белая галька, узкая полоса воды без единой ряби. Даже природу здесь заставили выглядеть так, будто она прошла проверку службы безопасности.

В лаунже было почти пусто.

Именно поэтому Денис сразу увидел Тину.

Она сидела у окна, чуть в стороне от основного света. На ней было простое светлое платье, чем-то напоминающее больничный халат. Волосы гладко убраны назад, лицо безупречное, макияж легкий, губы бледные. Если смотреть издалека, она казалась спокойной.

Если подойти ближе, становилось видно другое.

Стакан воды в ее руке был почти полный, но пальцы сжимали стекло так крепко, что костяшки побелели. На низком столике лежала сумка, не закрытая до конца. В узкой щели Денис заметил блистер таблеток.

Тина тоже заметила, куда он посмотрел. Одним движением она закрыла сумку и подняла на него глаза.

— Не думала, что тебя пустят.

— Меня и не пустили.

Денис остановился напротив нее. Садиться не стал.

— Где дети? — спросил Денис.

— С няней.

— Не привезла показать больному отцу?

— Джон не любит, когда дети видят его слабым.

— А ты?

Тина чуть приподняла бровь.

— Что я?

— Ты любишь?

Она посмотрела на него с усталой насмешкой.

— Ты правда пришел сюда обсуждать мои вкусы, Денис?

— Я пришел понять, насколько ты нервничаешь.

Тина выдержала его взгляд, но пальцы на сумке сжались сильнее.

— Ты уже говорила с семейным офисом? — спросил Денис.

Тина на секунду отвела взгляд к саду.

— Нет.

— Врешь.

— Я пыталась.

— И?

Она взяла стакан, но пить не стала.

— И мне сказали ждать.

Денис почти улыбнулся.

— Неприятное чувство, да?

— Не наслаждайся слишком явно. Тебе тоже не открыли дверь.

Джон лежал за стеной, и даже сейчас держал их обоих в одной комнате, как двух животных перед кормушкой. Старший сын и молодая жена. Прошлая ставка и новая. Наследник по крови и мать новых наследников.

И никто из них не знал, что именно он подписал в последней версии документов.

— Ты знаешь, что он изменил? — спросил Денис.

— В завещании?

— В последней редакции структуры.

Она смотрела на него пару секунд, а потом вдруг рассмеялась. Нервно и некрасиво.

— Если бы я знала, меня бы сейчас здесь не трясло от каждого шага в коридоре.

— Значит, не знаешь.

— А ты?

Он промолчал.

И этого хватило.

В лаунж вошла медсестра, тихо прошла к стойке и так же тихо исчезла за матовой дверью. Несколько секунд оба молчали. Слишком много чужих людей было рядом, чтобы позволить себе настоящую сцену. И слишком мало, чтобы притворяться, будто между ними просто светский разговор.

— Ты боишься, что я заберу у твоих детей то, что отец им обещал? — спросил Денис.

Тина усмехнулась.

— А обещал?

— Я спрашиваю тебя.

— А я не знаю. В этом, кажется, и вся прелесть.

Денис посмотрел на нее внимательнее.

— Значит, ты все-таки поняла, как это работает. Войти в семью оказалось проще, чем закрепиться в ней.

Тина побледнела, но улыбнулась.

— Ты говоришь так, будто твоя мать была исключением.

— Не ставь себя рядом с ней.

— А почему нет?

— Потому что она хотя бы не охотилась за его деньгами.

Тина дернулась, как от пощечины.

— А твоя мать, думаешь, попала к нему по большой любви?

Денис замер. Тина тоже.

Слова вылетели в сердцах. И сразу стало понятно: она сказала больше, чем собиралась.

Денис поднялся медленно.

— Что ты сказала?

— Ничего.

— Повтори.

— Я сказала не то.

— Повтори, Тина.

Тина уже не могла остановиться. Ее понесло. Нервы, страх за детей, неизвестное завещание, закрытая дверь Джона, этот ледяной мужчина напротив, который так легко бил по ее слабым местам. Все это прорвало тонкую пленку самообладания.

— Ты ведь ее тоже наверняка презирал, — сказала она. — Красивую русскую модель, которую отец прятал от приличных людей. Женщину, о которой тебе всю жизнь рассказывали аккуратными словами. Что она была сложной. Нестабильной. Что ей нельзя было доверять ребенка.

У Дениса стало холодно внутри.

Очень холодно.

— Откуда ты знаешь, что мне рассказывали?

Тина открыла рот. Закрыла. На этот раз соврать быстро не получилось.

— Джон всем рассказывает одно и то же, когда хочет похоронить неудобную жену еще при жизни.

Денис сделал шаг ближе.

— При жизни?

Тина резко отвела взгляд и набрала воздух в легкие. Та самая задержка дыхания, после которой вся официальная история вдруг перестала держаться.

— Что значит “при жизни”? — спросил он.

— Ничего.

— Ты сказала “похоронить”.

Тина молчала.

— Тина.

— Я не должна была.

— Она сбежала из Сент-Олбана, — произнес он медленнее. — Когда я был маленьким.

Тина смотрела в сторону, будто если не встретится с ним глазами, слова не станут окончательными.

— Тебе так сказали.

* * *

Волк несколько секунд просто смотрел в телефон.

Ника лежала на спине, все еще тяжело дыша. Майка задралась выше ребер, волосы выбились из узла и липли к шее. Еще минуту назад его тело было над ней таким горячим и близким, что весь мир сжался до его рук, дыхания и тяжелого бедра между ее ног. Теперь между ними снова оказался экран.

Маленький светящийся прямоугольник, в который влезло чужое прошлое.

— Кто? — спросила она.

Волк не сразу ответил. Большой палец медленно прошел по краю телефона. Лицо стало закрытым, но не спокойным. Ника уже знала разницу.

— Никто, — сказал он наконец.

Она приподнялась на локте.

— Ты только что сказал, что он слишком много знает про фамилию, которую ты похоронил.

— Значит, не никто.

— Волк.

Ника медленно села. Простыня сползла с бедра, и он посмотрел туда машинально. На секунду взгляд потемнел, почти сорвался обратно к ней. Потом снова стал жестче.

Его все еще тянуло к ней. Даже сейчас. Даже через злость.

— Иди сюда, — сказала она тише.

Он наклонился, взял ее за лодыжку и одним движением подтянул ближе к краю кровати.

— Ты приехала и думаешь, что можешь просто сказать “иди сюда”? — спросил он низко.

Его пальцы сжались на ее ноге чуть выше щиколотки.

— А ты думаешь, что можешь отодвинуть меня каждый раз, когда становится сложно?

— Это мои сложности.

— Сейчас уже нет.

Он резко поднял взгляд.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что ты не знаешь, что там.

Ника села ровнее. Теперь они были почти на одном уровне: она на кровати, он перед ней, его ладонь все еще на ее ноге. Это прикосновение мешало говорить спокойно. И, возможно, именно поэтому она говорила честнее.

— А ты не знаешь, что у меня, — сказала она. — Но я здесь.

Волк молчал.

Она видела, что он хочет ответить. Резко. Грубо. Отрезать. Сказать, чтобы не лезла. Но вместо этого он медленно провел ладонью выше, по ее голени, к колену, и остановился. Как будто пытался решить, что сделать первым: оттолкнуть ее или прижать к себе сильнее.

— Он кто? — спросила Ника.

Волк посмотрел на ее колено под своей рукой, потом на лицо.

— Какой-то мужик из Москвы. Михаил Соловьев.

Фамилия легла между ними коротко и неприятно.

— Соловьев, — повторила Ника.

— Да.

— Твой родственник?

— Выдает себя за него.

— А на самом деле?

— Не знаю, правда.

Она хотела спросить больше, но он уже наклонился и поцеловал ее в колено. Его рот скользнул выше, к внутренней стороне бедра, но не дошел туда, куда ей уже хотелось. Остановился. Прижал губы к коже и замер, дыша горячо, тяжело.

— Он пишет всем подряд, — сказал Волк глухо. — Команде. Старым контактам. Каким-то мелким каналам. Считает, что нашел золотую жилу. Вам в пиар наверняка что-то писал.

Ника закрыла глаза на секунду.

Господи.

— Что хочет? — спросила она.

— Деньги. Внимание. Почувствовать себя важным.

— Он опасен?

Волк поднял голову.

— Пока нет.

Ника открыла глаза. Она вдруг ясно поняла: он не боится Михаила. Не по-настоящему. Волк боится не мужика из Москвы. Он злится, что тот испачкал момент, в котором Ника наконец оказалась рядом.

— Тогда почему ты так напрягся? — спросила она.

Волк потянул ее на себя.

Ника оказалась у него на коленях почти без усилия. Просто тело поехало вперед, простыня сбилась, ее ладони легли ему на плечи. Он посадил ее ближе, широко, так, что между ними не осталось воздуха. Его кожа была горячей. Живой. Реальной. Под ее пальцами двигались мышцы, в груди у него билось сердце, быстрое и тяжелое.

Она почувствовала его всем телом и тихо выдохнула.

— Ты не должна была приезжать, — сказал он.

Его ладонь ушла ей в волосы, сжала затылок, вторая рука легла на поясницу и притянула так резко, что Ника почти вскрикнула ему в рот. Поцелуй стал не мягким, не красивым, а голодным и злым. В нем была вся дорога, которую она проделала к нему. Вся ложь Денису. Весь его сорванный сон. Все полтора месяца, когда они не касались друг друга и делали вид, что взрослые люди могут переждать то, что уже сидит в крови.

Телефон на тумбе снова завибрировал.

Волк замер.

Ника почувствовала, как он напрягся всем телом. Потом сжал ее сильнее, будто телефон мог забрать ее у него физически.

— Не бери, пошли они все, — сказала она ему в губы.

Ника потянулась к нему, но он не дал. Перехватил ее руку и прижал к подушке.

— Скажи мне, — произнес он низко.

— Что?

— Ты приехала не на сутки.

Она поняла, что это не вопрос про билеты.

Сердце ударило тяжелее.

За окном шумела зелень. В доме было тихо, если не считать их дыхания и телефона, который снова замолчал где-то рядом. Ника смотрела на него и впервые за весь день не смогла спрятаться за бизнес, сроки, документы, Сингапур, Дениса или компанию.

— Я не знаю, на сколько приехала, — сказала она честно.

Это был неправильный ответ.

Волк на секунду закрыл глаза. Будто именно этого и боялся. Потом отпустил ее руку, но не отстранился.

— Тогда я скажу.

Ника не дышала.

— После боя ты говоришь ему.

— Волк...

— Не через полгода. Не когда бумаги красиво лягут. Не когда он сам догадается и начнет душить тебя договорами. После боя.

Она хотела ответить сразу, но не смогла.

Потому что он был прав.

Волк наклонился ниже.

— Я не хочу больше получать тебя как украденное.

Ника почувствовала, как глаза жжет, и разозлилась на себя за это. Сейчас нельзя было плакать. Не здесь. Не под ним. Не от фразы, которая должна была звучать как ультиматум, а прозвучала как боль.

— После боя, — сказала она.

Он смотрел на нее, не мигая.

— Скажешь?

— Я скажу ему, что хочу развод.

Телефон снова зазвонил. Теперь уже не коротко. Долго.

Волк замер у ее шеи.

— Я его убью, — сказал он глухо.