АНДРЕЙ НЕМЗЕР

НЕМЗЕРЕСКИ. 2012 год

Золотое позавчера

По достоверному преданию, Александр I, нежданно превратившись из цесаревича в государя, изрек: Батюшка скончался апоплексическим ударом, теперь все будет, как при бабушке. Интересно здесь не ритуальное вранье («инсульт» Павлу I обеспечили упоенные вином и злобой гвардейские офицеры), но оперативное введение в оборот мифа о совсем недавнем «золотом веке». (Понятно, что закат царствования бабушки — Екатерины II — таковым не был, а александровская эпоха отнюдь не воспроизвела екатерининскую.) Полтора века спустя, когда Россия неведомым образом была избавлена от деспота, который не шел ни в какое сравнение со взбалмошным и несчастным рыцарем-императором, его наследники не сразу, но довольно быстро набрели на заветную формулу. Позиция бабушки была отдана дедушке, чьи замечательные, а потому требующие немедленного восстановления «нормы» были — вот ужас-то!— попраны и искажены верным учеником и преемником, оказавшимся не отцом, а сукою. Обаяния дедушки с лукавым прищуром добрых-предобрых глаз хватило не только на хрущевскую оттепель, но и на время нового пробуждения истории. В начале перестройки с восторгом меняли Сталина на Бухарина (другого вернейшего ученика все того же самого человечного дедушки), одновременно восстанавливая светлые идеалы ХХ и XXII съездов все той же, семьдесят лет палачески правящей страной, ленинской партии. Вновь то ли доигрывалась, то ли переигрывалась позавчерашняя игра. Та самая, из которой выросли вызывающие общее негодование бедствия. Вчерашние. И сегодняшние — покуда не придет вожделенное завтра, построенное по лучшим позавчерашним чертежам.

Всякое сравнение хромает. История не знает точных повторений. Те, кто всерьез задумывался над судьбой России во второй половине ХХ и начале нынешнего века, об этом знают. Только вот думать, анализировать ушедшую реальность, вникать в причины былых соблазнов, заблуждений, ошибок, измен, преступлений как-то не тянет. Трудное это дело. Болезненное. Бог знает до чего додуматься можно. В частности, до того, что сам был не шибко умен и честен.

Лет десять назад напечатал наш самый либеральный журнал воспоминания одного крупного (до поры) литературного чиновника позднесоветских лет. Автор был человеком волевым, с настоящей административной хваткой, умным (если цинизм считать умом), поднаторевшим в аппаратных играх, в общем и целом различавшим добро и зло (ну, в известных пределах, конечно), «хотевшим хорошего» (тоже до известной черты) и умевшим того добиваться — за что, видимо, в итоге и был вышвырнут с «почти Олимпа» на «тухлую», хоть и не дурно оплачиваемую должность. Описывал он свои трудовые будни «вкусно», личную обиду не акцентировал, но то и дело намекал: эх, кабы меня не сняли, такого бы еще натворил (разумеется, с замечательными друзьями-единомышленниками-помощниками), что ни в сказке сказать... Читать эти мемуары было интересно, но что-то все время саднило. Это «что-то» отлично выявил лучший (не устану повторять!) критик тех лет, безвременно ушедший Александр Агеев. Писал он примерно так: если все шло отлично, а номенклатура изобиловала работниками да умниками, то почему блаженное времечко столь печально закончилось? (Для страны, а не для ряда потенциальных «прорабов перестройки».)

Об этом и думаешь, наблюдая, как последовательно и вдохновенно мифологизируется сейчас позавчерашняя эпоха. Понятно, что идеологи «стабильности» нуждаются в сказке о сытой (с «колбасными» электричками в Москву) и гуманной (с мордовскими лагерями) эпохе «глубокого удовлетворения». Но поэтизация поздней советчины движется и совсем с другой стороны. В разнокачественных и по-разному написанных биографических книгах, ученых и популярных статьях, мемуарах «культурные герои» 60–70-х предстают рыцарями без страха и упрека, мудрецами и подвижниками, попросту неспособными ошибаться, проявлять слабости, уступать обстоятельствам или хотя бы творить что-либо, кроме шедевров. И тут (беру свежайшие примеры) Галича не отличишь от Аксенова, братьев Стругацких или Левитанского. Все они красавцы, все они таланты, все они поэты. Любить, дружить, пить, гулять, ревновать, скандалить, рыдать умели не по-нашенски. За что и воздавалось им всенародной любовью. Пробуждал же Высоцкий чувства добрые как у ворюг, так и у кровопийц, о чем напомнили нам фильмом, в котором неразрывно сплелись официозный и интеллигентский мифы. Интересно только, почему «спасибо, что живой» через год после опасных (но счастливо закончившихся) гастролей оставил прекрасный мир олимпийских мишек и доставляемых из Афганистана цинковых гробов?

Благодарность безусловно лучше высокомерного презрения. Но не многим, если в ее тумане расплываются человеческие трагедии и общая беда нашей страны. Если сотворение и тиражирование ретро-кумиров подразумевает общественное безволие, меланхолическую расслабленность, обреченное отрицание сегодняшней и завтрашней культуры. Которая и без того давно уловила общественный заказ на безгеройность, переходящую в безличностность. Только не думайте, что намечающаяся игра в перестройку кажется мне перспективней репродуцирования застоя. Позавчера завтра все равно не настанет.

Андрей Немзер

13/01/12

За елку обидно

Издана книга о Юрии Левитанском

Юрий Давидович Левитанский родился 22 января 1922 года. В канун 90-летиия поэта издательство «Время» выпустило составленную Леонидом Гомбергом книгу «Иронический человек. Юрий Левитанский: штрихи к портрету». Достоинства небольшого томика бесспорны. Опубликованы несколько прозаических текстов Левитанского (выступления на вечере памяти Давида Самойлова и совещании молодых писателей Москвы, речь при получении Государственной премии РФ, любопытные путевые заметки «Моя вторая Европа» и др.), два развернутых разговора с опытными журналистами и мозаика из фрагментов других интервью, монологи, записанные составителем в 1992–95 гг. В мемуарный блок вошли беседы составителя с Евгением Евтушенко (говорящем, впрочем, как обычно, больше о себе), певицей Еленой Камбуровой, артистом Михаилом Козаковым (ныне, увы, уже оставившим землю), поэтом Олесей Николаевой… (Сердечные воспоминания композитора Ларисы Критской отнесены в «Приложение». Ну да, с ней составитель не беседовал. Там же напечатан очерк Вл. Кардина, хоть и озаглавленный хрестоматийной строкой «Ну что с того, что я там был», но посвященный рано умершему другу Левитанского и Кардина, поэту Семену Гудзенко.)

Хорошо, что эти разнородные материалы сведены под одной обложкой? Конечно, хорошо. Непонятно только, почему составитель ими ограничился. Во вступительной заметке «От составителя» сообщается, что в книгу должны были войти и другие мемуары. «Отказаться от этой затеи побудили несколько обстоятельств, и главное среди них такое: в январе 2012 года начинает работу официальный интернет-сайт поэта (http://levitansky.ru), где будет сосредоточено значительное количество материалов, посвященных его жизни и творчеству». По-моему, удивительная логика составителя стоит его «забавного» слога, в котором разговорное (как бы ироническое) словцо «затея» мирно соседствует с канцелярским «значительным количеством». Чем, спрашивается, сетевая публикация может помешать книжной?

Может, решено было бумагу экономить? Едва ли: триста без малого страниц никак не перебор. Да и включение подборки стихов Левитанского, кажется, мотивировано не только необходимостью напомнить о самом главном, но и скрытой тревогой: не будет ли без стихов книга слишком «тощей»? Может, дело в предъюбилейной спешке? Но вроде бы поэт дорог нам (тем, кому он действительно дорог) не только в табельные дни. Может, оставшиеся за кадром мемуары не слишком содержательны? Но ведь Интернет, где должно явиться «большое количество материалов», им особенной стати не придаст…

Странности состава неотделимы от странностей композиции. Составитель словно бы берет поэта в жесткое кольцо: открывает книгу эссе Гомберга «Война и мир Юрия Левитанского»; закрывают Гомбергова же «документальная повесть» о закатной любви поэта «Разминувшиеся во времени» (почему же разминувшиеся? ведь Левитанский и Ирина Машковская нашли друг друга, соединились, прожили вместе несколько счастливых лет!) и три упражнения составителя в «интеллигентской» риторике, обсуждать всерьез которые я попросту не могу.

Гомберг искренне любит Левитанского. Он изо всех сил хочет хорошего. Он пишет «правильно» и «пафосно», кажется, любуясь не только своим героем, но и — не в меньшей мере — собственным благородством. К сожалению, в этой бессознательной стратегии нет ничего неожиданного — примерно так пишутся все «интеллигентные» квазибиографии, подменяющие живых (а потому — конфликтных, страдающих, ошибающихся) людей удобными муляжами. Что не отменяет частных достоинств подобного рода «проектов». О них сказано выше.

Не знаю, получим ли мы когда-нибудь полноценный сборник мемуаров о Левитанском (люди, знавшие поэта, уходят — собирать такую книгу надо было еще «вчера). Не знаю, появится ли серьезная (не залитая густым елеем, слегка приправленным позволительными специями кухонных шуточек) биография поэта. (Тут шанс всегда есть — толковый историк литературы сможет сделать дело и через сто лет. Только трудно ему придется.) Будем надеяться на лучшее. Отвратительно быть неблагодарным — и я благодарен составителю за те материалы, которые он так или иначе ввел в оборот. Только радости от «Иронического человека» нет. Как от тех елочных игрушек, которые вроде бы и неотличимы от настоящих. Вот и обидно за новогоднюю елку в бесснежных сумерках. За державу. За удивительного поэта.

Андрей Немзер

16/01/12

Смертью не все кончается

Время от времени меня спрашивают: «— Почему ты опять едешь в Тарту? Ведь со смертью Лотмана (1993) там все кончилось…». Стараясь не злиться, отвечаю, что слова Проперция «смертью не все кончается» (памятные по эпиграфу к батюшковской «Тени друга») прямо относятся к тартуской кафедре русской литературы. Что высокий университетский дух, единящий историко-филологическую науку и воспитание чувств, новаторский поиск и сбережение традиции, точность и дерзость, академическую иерархию и веселую вольность, открытость миру и сердечную верность русским началам, дышит именно там. Что кафедра остается лотмановской. Что там работают мои учителя и друзья (включая совсем молодых, формально у Лотмана не учившихся). Что и в 70-х мы — студенты из Москвы, Ленинграда, Харькова, Еревана и т.д. — рвались в Тарту не только ради встреч с Юрием Михайловичем. То есть в первый раз ехали, конечно, за этим (слава есть слава), но хватало одного конференционного заседания, чтобы уразуметь, где наша истинная школа. «Детские» доклады — неумелые, завиральные, разом наглые и робкие — слушала вся кафедра. Не только частные замечания (практически по каждому выступлению), но само доброжелательное и требовательное внимание к школярским экзерсисам приобщало нас миру свободной и конфликтной мысли. Все, о чем мы думали, оказывалось сложнее и многомернее, чем в самых лучших ученых книжках. Не «семиотике» и «структурализму» учились мы в Тарту, не только профессиональных навыков набирались (хотя и это было еще как важно). Учились думать, слушать, осваивать (пусть не всегда полностью соглашаясь) чужие суждения. В том числе едкие, совсем не модные, возвращающие на грешную землю, разрушающие наши «грандиозные» воздушные замки.

И тут был особенно важен голос профессора Павла Семеновича Рейфмана. Его вежливая и неуклонно твердая интонация. Снайперская точность вопросов. Улыбчивое недоверие к пышным химерам и дежурным ссылкам на авторитеты. Ощутимая в каждой реплике любовь к «материалу», «конкретным» (любимое слово Павла Семеновича) фактам русской истории и литературы. Знание и вкус, которые оказывались весомее наспех схваченной «методологии». Никаким «структуралистом» Рейфман не был (хотя, разумеется, превосходно знал, что это такое). Его научные интересы (прежде всего — публицистика, критика, общественная мысль середины XIX века, Салтыков-Шедрин, Чернышевский, славянофильская журналистика) были далеки от моды. Что не мешало ему быть истинным университетским профессором (не по должности-званию, а по стати и сути). Он был незаменимым и неповторимым членом кафедры, верным другом своих друзей, наставником своих (чужих в Тарту не бывает!) учеников. И остается сейчас. Когда его не стало. За две недели до 89-летия. За полтора месяца до международного конгресса, которым будет отмечено 90-летие Лотмана.

Лотман и Рейфман совсем не походили друг на друга. (Не только работали, но и великолепно острили они по-разному; даже заикались — этот «антилекторский» недуг был присущ обоим блестящим преподавателям — каждый в своей манере). Но их сотрудничество и дружбу (не исключавшую споров и размолвок, иногда резких) нельзя счесть случайностью. Общими были почва и судьба питерских интеллигентов, на чью юность выпала Великая Отечественная. Лотман попал в армию до войны, Рейфман в 41-м добровольцем пошел в то «плохо подготовленное, плохо обученное и вооруженное» народное ополчение, что «большей частью погибло вокруг Ленинграда». Цитирую мемуарный очерк Павла Семеновича «Дела давно минувших дней» (1998). Там же сказано, что вернувшийся после победы в родной город Лотман «оказался не нужным Ленинградскому университету, Ленинграду и нужным Эстонии, Тартускому учительскому институту, а затем университету». Судьба самого Павла Семеновича была такой же — только по пути в Тарту он сделал остановку во Пскове, где началась его преподавательская работа. Почти уверен, что, говоря о Лотмане (и о себе), Рейфман отсылал к горьким строкам Бориса Слуцкого (как многие фронтовики, П.С. этого поэта любил): Когда мы вернулись с войны, / Я понял, что мы не нужны. // Захлебываясь от ностальгии, / От несовершенной вины, / Я понял: иные, другие, / Совсем не такие нужны.

Они — ненужные, неукоснительно исполнявшие свой долг и на фронте, и в советском чаду, сохранявшие до конца солдатские мужество, упорство, трезвость, недоверие к красивым словам и усмешливую надежду на лучшее — и были самыми нужными. Их жизненным трудом совершалось медленное и тяжелое распрямление России. Они учили нас (не наставлениями, не общими суждениями, а самим своим присутствием) свободе, достоинству, порядочности, ответственности. Не их вина, если мы (за редкими исключениями) оказались слабы в коленках.