Вернее — уверенным в своей обычности. «Боже мой, такая ничтожность, овца, ни на что не годная», — мелодия этой (первой!) записи окрашивает весь дневник. Конечно, Шапорину можно (и должно) оспорить: ее доброта, мужество, верность дружбе, эстетическая чуткость, неподдельный интерес ко всей окружающей жизни, страстное желание продумать и объяснить (себе) опять-таки все, с чем выпадает соприкоснуться (от «большой» политики до «квартирного вопроса», от вечного искусства до семейных свар, от веры в Бога до уличных слухов), — свойства незаурядной личности. Но и самоощущение бедной «институтки», мыкающей горе в озверевшем мире, со счетов тоже никак не сбросишь. Как и постоянные противоречия и противочувствия Шапориной, для которой советская эпоха и предельно «чужая», и парадоксально «своя».

Шапорина истово любит исчезнувшую после революции Россию и ненавидит советскую власть. Она десятки раз свидетельствует о жутких мутациях общественного сознания, о «вывихнутых» душах самых разных людей. У нее, кажется, нет иллюзий как в отношении насильников, захвативших власть, так и применительно к прикормленной «интеллигенции», одичавшим простолюдинам, младому племени, выросшему «без понятья о праве, о Боге» (эти строки Некрасова постоянно вспоминаешь при чтении дневника). И в то же время… Она многажды изобретает чужестранные заговоры, обусловившие русские бедствия (и англичане, и немцы, и американцы — враги; исключение делается для Франции, «второй родины», где Шапорина жила в 20-х, где остались ее любимые братья). Она постоянно пишет о власти чуждых России инородцев, в том числе — евреев, сочувственно ссылаясь на «Протоколы сионских мудрецов». Что не мешает ей дружить с евреями и возмущаться государственным антисемитизмом (предпогромной атмосферой) последних сталинских лет. Столкнувшись с очередным кошмаром, она восклицает: «Нет, это не русская черта!» — словно бы перечеркивая собственное (не раз четко проговоренное!) знание о роковой метаморфозе. Она ощущает себя церковным человеком, с восторгом описывает посещения храмов и то просветление, что нисходит на нее во время службы, — и часто пускается в рассуждения толстовско-ренановского духа (в Евангелии ничего не говорится о божественности Христа; Св. Троицу «придумали» политеисты). Острый ум и детское простодушие, самодостаточность и готовность принять банальность (будь то интеллигентский штамп или городская сплетня), высокая праведность и суетливая мелочность, чувство общности с народом (в его беде и падении) и барская «отдельность»…

Большие люди запечатлевают свои «труды и дни» в расчете на умного читателя (потомка): яркие примеры ХХ века — дневники Кузмина, Чуковского, Самойлова. Теперь с таким прицелом гонит знаки любой живожурнальщик. (Демократия: «не великих» больше нет!) «Маленькая», одинокая, не верящая в свою звезду Шапорина вела дневник для себя. И создала из своих мучительных противочувствий грандиозный роман о беспросветной советской ночи и тихой надежде «дожить до рассвета». Не дожила.

Андрей Немзер

29/07/11

Фантастическая история продолжается

Многие, наверно, помнят анекдот о генерале, прозевавшем царские именины и отправившем государю телеграмму: Третий день пью здоровье Вашего Императорского Величества. Не важно, имел ли место сей случай или придуман злоязычным умником — нравы наши байка характеризует точно. Мы можем забыть о серьезном событии, но, коли вспомним, будем ликовать долго и вдохновенно. Нынешний год — юбилейный для «Литературного наследства», одной из самых осмысленных и в то же время фантастических российских гуманитарных институций ХХ века, к счастью, пережившей советскую власть.

Весной 1931 года завидно энергичный историк литературы, искусствовед и коллекционер Илья Самойлович Зильберштейн сумел договориться с главой «Жургаза» («Журнально-газетного объединения», теперь бы эта структура именовалась «холдингом») Михаилом Кольцовым о создании журнала публикаций по истории словесности и общественной мысли. Видимо, не без помощи влиятельного Кольцова было получено «высочайшее» одобрение. При этом формально «Литературное наследство» начало выходить (на деньги «Жургаза») под эгидой самой зловещей литературной организации той поры — РАППа (правда, недолго — всего 2 номера). Точную дату основания «журнала» (обернувшегося серией непериодически выходящих увесистых томов) назвать трудно — лишь совсем недавно сотрудники «ЛН» обнаружили запись в трудовой книжке Зильберштейна — он был зачислен в штат только что созданной редакции «ЛН» 1 августа 1931 года. Об этом открытии мне рассказал нынешний руководитель «ЛН» (теперь — отдела Института мировой литературы РАН) яркий историк литературы 1920–30-х годов Александр Галушкин. Вот тут-то и вспомнился «генеральский» сюжет: Третий (четвертый?) месяц поем хвалу «Литературному наследству»! Не желая вспоминать об ответе императора проштрафившемуся подданному: Пора бы остановиться.

Не пора. Потому что значение «Литературного наследства» для движения отечественной гуманитарной мысли и всей русской культуры минувшего века «преувеличить» невозможно, а говорилось о том мало, редко и невнятно. В советскую пору иначе и быть не могло. Назвать вещи своими именами, признать, что именно «Литературное наследство» хранит дух настоящей науки, что кропотливая работа его немногочисленных сотрудников под руководством Зильберштейна и Сергея Александровича Макашина — несоизмеримо важнее тьмы «академических» трудов, что подлинная история литературы выстраивается (реконструируется) здесь, а не в конторах по изготовлению диссертаций («на все проливающих свет»), что при государственной установке на «полезную» фальсификацию прошлого можно сохранять уважение к факту и документу (а значит, к исторической реальности и ушедшим людям — писателям, публицистам, мыслителям) — значило бы «подставить» содружество подвижников и их «сторонних» коллег-сочувственников.

Конечно, 30-е годы мало схожи с 50-ми или позднесоветской эрой: первые тома «ЛН» сильно отличаются от последующих. Конечно, в «вегетарианские» времена у издания появились достойные (или тщащиеся таковыми выглядеть) конкуренты. Конечно, история «ЛН» изобилует компромиссами (иные из которых сегодня могут кого-то ужаснуть — что ж, вас там не стояло!) и горькими поражениями. Но факт остается фактом: издание оставалось собой. И остается — встречая юбилей в куда лучшей форме, чем тоже некогда славные «Литературные памятники» и ставшая «Новой» «Библиотека поэта».

В ближайшее время должны появиться вторая книга фетовского тома (первая стала крупным событием) и том автобиографических материалов Андрея Белого. В будущем году «ЛН» надеется представить «отчет» о своих деяниях — аналитический указатель к вышедшим 103 томам. Фантастическая жизнь продолжается.

А легендарные редакторы уходят. В юбилейном году скончались сперва Татьяна Георгиевна Динесман, а вскоре за ней Лия Михайловна Розенблюм. Памятником им и всем уже оставившим здешний мир подвижникам великой серии должны стать новые тома с заветными литерами «ЛН». Что зависит не только от сегодняшних сотрудников издания.

Андрей Немзер

05/08/11

Дар дружества

Издана переписка Лидии Чуковской и Алексея Пантелеева

Лидия Корнеевна Чуковская (1907–1996) и Алексей Иванович Пантелеев (1908–1987) дружили всю жизнь. После войны Чуковской пришлось жить в столице, Пантелеев оставался в родном для обоих городе на Неве, но общение их оставалось крайне интенсивным. Изрядная часть их писем ныне представлена объемным (40 листов!) томом (М., «НЛО»; составление и комментарии Е. Ц. Чуковской).

Открывается книга запиской на бланке Госиздата с трогательным обращением «Глубокоуважаемый Леня». (На дворе 1929-й год. Редактор-Чуковская «вела» первую книгу Пантелеева, «Часы» — просит автора выступить на детском утреннике). В письме, что стало последним (16 июня 1987), тяжело больной Пантелеев радуется недавнему триумфу своей корреспондентки — после долгих лет травли Лидия Корнеевна впервые вышла на публику, выступление на Пастернаковских чтениях в Литературном институте встречено овацией. (Кто был на тех — по-весеннему радостных, полнящихся надеждой, счастливых — чтениях, едва ли их забудет.) Получив письмо, Л. К. делает запись: «Как страшно изменился почерк… Алексей Иванович… Алексей Иванович. Он, наверное, сейчас весь в молитве о Маше <тяжело больной дочери. — А. Н.>. Почерк, почерк и мужественность, а под спудом — прощание». И две недели спустя: «Умер Алексей Иванович <...> Самая страшная строка из его последнего письма ко мне: “Не успел окончить работу в срок”».

Тревога о том, что очередная — всегда жизненно важная! — работа не будет доведена до конца (или будет исполнена не так, как должно) — один из лейтмотивов переписки. Казалось бы, погруженность в свое дело не предполагает тяги к общению. А Чуковская и Пантелеев не могли обойтись друг без друга. Оба знали, что дело их — одно. И это касалось не только пишущихся (или перерабатываемых) книг, требующих умной оценки читателя особой складки. Необходимой была постоянная «сверка часов» — обсуждение политических реалий, литературных новинок, общих знакомых, житейских обстоятельств. В письмах немало горьких признаний — но это не жалобы. Есть то, что можно было бы назвать «просьбами», «советами», «недоумениями», но эти определения худо деформируют суть естественного и свободного диалога.

Дар дружества так же редок, как все истинные дары. Что дружба? Легкий пыл похмелья, / Обиды вольный разговор, / Обмен тщеславия, безделья / Иль покровительства позор. Не кто-нибудь это признание выдал, а Пушкин. Да, в недобрый час. Да, вся жизнь его о другом свидетельствует. Но и капризом жуткое четверостишье счесть нельзя. Увы, есть здесь «частичная правда» (обидная и страшная), возвыситься над которой способны не многие. Чуковской и Пантелееву это было дано, хотя размолвки (и даже разрывы) с иными друзьями и их не миновали. Таких сюжетов в эпистолярии немало, и всякая утрата (или ее угроза) переживается со жгучей нескрываемой болью.

Верность друг другу, способность друг друга слышать, чувство глубинного единства они сохранили. Объяснение тому в письме Л. К. от 12 декабря 1966 г.: «У меня нет потребности общаться с “чужими” и очень большая с теми немногими людьми, которые мне “свои”. И я могу ответить не сразу, и я вижу (сейчас) друзей реже, чем хотела бы <...> Душевная же потребность в обмене чувств и мыслей у меня точно такая, как 30 лет назад, даже, может быть, больше». Судя по переписке, у Пантелеева был сходный внутренний строй. И кажется, что эта потребность-способность дружить крепила души очень во многом несхожих писателей, давала им силы оставаться равными себе и делать свое — и общее — чистое и честное дело.

Переписка Чуковской и Пантелеева — важный источник по истории «подсоветской» русской литературы (и общественной жизни). Читать ее и интересно, и мучительно — как все такого рода источники. Далеко не каждый из которых, однако, напоминает о высоком назначении человека (не только литератора!) и одаривает странной надеждой на лучшее.

Андрей Немзер

08/08/11

А совпадать — может?

У меня ремонт. Книги в коробках, сумках, вязанках. Хочешь сверить цитату — лезь в электрический интернет. А там бардак хуже, чем в квартире. Вестимо, для такого архаичного олуха, как ваш покорный слуга. Страшно, аж жуть. Но охота пуще неволи — вынь да подай, кто на самом деле изрек формулу, идеально описывающую… нет, не состояние русской (мировой) литературы (культуры) последних десятилетий, но то светлое будущее, что конструируют изобретатель волшебной формулы и его честная компания.

Хватит тянуть кота за хвост. В тяжкие раздумья — лезть или не лезть? — повергла меня статья Г. Бархудаева и Е. Крючко «Фиктивный реализм. Методическое пособие по изучению современной русской литературы» («Знамя», № 7). Статья из тех, что зовутся провокационными. С уточнением — в хорошем смысле. (Как у великого Олейникова: негодяя в смысле — гений). Предполагающая если не стопудовый скандал, то острую дискуссию (один напишет вздор, другой — на вздор разбор), участвовать в которой мне невмочь. Вот и «авторы» «методического пособия» сообщают, что А. Немзер: а) «в последнее время почти не пишет о современной литературе», б) роман Ольги Славниковой «Легкая голова» трактует неадекватно, в) к «творчеству» этой писательницы относится «с особой любовью». Почти все упомянутые в статье Крючкодаева и Борчко критики «фиктивны», но я запечатлен реалистически. Похоже, Хабарчуков и Дрюшко осведомлены о моем приватном диалоге со Славниковой о ее «железнодорожных» рассказах. Цикл сей мне не глянулся. На славниковское же почему? я ответил: а) потому что разбираюсь в литературе; б) потому, Оля, что давно пламенно ненавижу тебя как писателя. (Острить умеют и заскорузлые бурбоны.) Характеристика, выданная мне Чербыкаевым и Хрябво, не только ярка, но и традиционна (по-хорошему, в смысле — гений). Всем, кому интересны межлитераторские п(т)рения, ведомо, что в России есть только один пристрастный критик, со всех собачьих ног продюссирующий тех, кого он с неведомого перепугу когда-то возлюбил. Например, Славникову. А также Вишневецкую, Дмитриева, Слаповского, Солоуха. Маканина, чей роман «Асан» он банально пересказал и сервильно похвалил. А что едва ли не каждый рассказ маканинского «сенильно-эротического» цикла костерил — дело десятое. Как злобный отзыв о «Щуке и Хеке» Солоуха, ныне — вместе с еще двумя вставными новеллами — портящем блестящий роман «Игра в ящик». Как молчание о ряде работ Слаповского, той же Славниковой или Петра Алешковского (его в оны годы тоже числили моим протеже).

Да, я люблю этих писателей. Писателей, у которых бывают удачи и неудачи, а не их имиджи, репутации, карьеры. И не только названных выше, но и Леонида Зорина, Бориса Екимова, Руслана Киреева (что не мешает негативно относиться к нему как к оценщику литературы — хоть в редакции «Нового мира», хоть в букеровском жюри), Нину Горланову, Дениса Новикова (хотя пишет он мало; тем отраднее было прочесть в той же книжке «Знамени» его записки о карельском захолустье — «Змей»), Всеволода Бенигсена… И если «Беглеца» Александра Кабакова я считаю вещью ошибочной и жалкой (недостойной автора, как бы ни кадили ему доброхоты), то оттого моя приязнь к чудесным «Московским сказкам» не ослабла. Мне и «Санькя» до сих пор всерьез нравится — несмотря на пошлость, фальшь и цинизм прочих товаров от Захара Прилепина.