Сочинение это известно современной публике не токмо по множеству экранизаций и римейков. (Кстати, совсем недавний — 2009 — роман Питера Акройда «Дневник Виктора Франкенштейна» обрел русский перевод уже в этом году. Превратить новейшую версию истории об оплошном гении и сотворенном им монстре в фильм намеревается Тимур Бекмамбетов.) Роман Мэри Шелли, дочери значительного прозаика и философа Уильяма Годвина и жены великого поэта-романтика Перси Биши Шелли, был доступен русскому читателю уже давно. Да и воспроизводится знакомый перевод З. А. Александровой. Однако «Литпамятники» остаются собой; в сопроводительной статье Н. Я. Дьяконовой и Т. Н. Потницевой роман вписан как в общеромантический контекст, так и в творческую биографию автора. Особое внимание уделено эволюции самой громкой книги Мэри Шелли, существенно усложнившей в общеизвестной редакции (1831) ту историю, что была рассказана дождливым летом 1816 года на берегу Женевского озера, когда Байрон, Шелли, его жена и их спутники тешили друг друга многозначительными кошмарами. (Кстати, современного комментированного перевода повести «Вампир», авторство которой участник швейцарских посиделок врач Байрона Полидори приписал своему демоническому клиенту, у нас нет. А жаль.) В позднейшей редакции — вопреки заверениям Мэри Шелли — рожденное творческим порывом незадачливого гения чудовище куда более «психологизировано», чем в начальной версии. Соседствует с «Франкенштейном» позднейший (1826) роман «Последний человек» — интересная антиутопия, в состав персонажей которой Мэри Шелли ввела, в частности, своего мужа и Байрона.

Главные сочинения Антония Погорельского охочим до старинных историй читателям тоже известны. Переиздавались и книга фантастических рассказов «Двойник, или Мои вечера в Малороссии» (особенно часто, в разного рода антологиях, прелестный, недаром нравившийся Пушкину рассказ «Лафертовская маковница»), и роман «Монастырка» (тоже Пушкину импонировавший и явно внимательно прочитанный Гоголем), и замечательная (без всяких скидок) сказка «Черная курица, или Подземные жители». Однако «Литпамятники» остаются собой. Никогда наследие умного и обаятельного писателя-дилетанта не было собрано столь полно (шуточные стихотворения, критические статьи, в том числе о поэме Пушкина «Руслан и Людмила», эпистолярий, ранние литературные опыты) и истолковано столь тщательно, как в томе, подготовленном М. А. Турьян. Что и не удивительно, коли помнишь, что петербургская исследовательница уже издавала Погорельского, написала о нем основательную статью для словаря «Русские писатели», что она автор превосходной биографии другого замечательного писателя «второго» ряда — князя Владимира Одоевского («Странная моя судьба») и издатель его «Пестрых сказок» в тех же «Литературных памятниках».

Здесь бы можно поставить точку или даже восклицательный знак, но как обойтись без ложки дегтя? То есть не посетовать на то, что многие яркие образцы русской словесности пушкинской эпохи либо изданы весьма посредственно (это относится ко всем удостоившимся тиснения в новейшие времена романам Фаддея Булгарина и увлекательнейшей «Черной женщине» Николая Греча), либо не изданы вовсе, как лучшие романы Михаила Загоскина (фантастический «Искуситель» и нравоописательный «Кузьма Петрович Мирошев») или «Семейство Холмских» Дмитрия Бегичева, странно сопрягающее традиции комедиографии (в том числе — грибоедовской) с будущей (на ту пору) прозой Толстого. Право слово, не только английская готика требует системного издательского подхода.

Андрей Немзер

20/10/10

Новейшая старая сказка

О книге Евгении Пастернак и Андрея Жвалевского «Гимназия № 13»

Евгения Пастернак и Андрей Жвалевский написали книгу о любви. То есть вообще-то в новом сочинении авторов повестей «Правдивая история Деда Мороза» (2008) и «Время всегда хорошее» (2009), романе-сказке «для взрослеющих детей и взрослых, не желающих расставаться с детством» «Гимназия № 13» говорится очень много о чем. О праславянской мифологии и ее осколках, сохранившихся в народных повериях и всем знакомых сказках. О древнерусских усобицах и Второй мировой войне, равно ужасающих разгулом жестокости. О сегодняшнем школьном укладе, в которым барахтаются (кто с удовольствием, а кто и без оного) всегдашние зубрилы и лентяи, лидеры и аутсайдеры, очкастые умники и роковые красавицы (а также учителя и обслуживающий персонал). О занимательности обычных учебных предметов (от физики до литературы). Об изготовлении взрывчатки в домашних условиях из подручных средств. О белорусском национальном характере, столь же загадочном, как и все прочие. О том, как разумно (да и приятно) быть вежливом. Об остановившемся времени. О нарушении второго закона Ньютона (и всех остальных тоже). О поисках выхода из безвыходного положения. О том, каким образом Кощей может стать бессмертным. О пище — вкусной и здоровой пище (а иногда, к сожалению, не очень). О возможности находить нужную информацию (слушайте! слушайте!) без помощи электрического Интернета. О том, что историю всегда пишут победители. О том, как в нас живут души наших предков. Об ответственности и легкомыслии, упрямстве и мужестве, готовности к самопожертвованию и податливости на соблазны. О том, сколь благотворно в иных случаях употребление (неумеренное!) горячительных напитков. О вещих снах. О могучем дубе, который, кажется, был всегда, целый день неколебимо противостоял опытной бригаде, вознамерившейся его спилить, а потом взял да «без причины» и рухнул. О двух дубках, которые неожиданно проросли там, где возвышался их могучий родитель. О том, что мир наш не черно-белый, а разноцветный. И, как явствует из всего сказанного выше, о невероятных, опасных и захватывающих дух (героев и читателей) приключениях, которые выпали на долю шестерых семиклассников — трех девочек и трех мальчиков. И, разумеется, об их победе. Не над тем, что по привычке считалось и считается злом, а над вечной враждой двух станов, каждый из которых полагает себя единственным носителем добра.

Победе, к сожалению, временной. Как временно торжество настоящего добра в любой сказке, вершащейся свадьбой и воцарением свершившего надлежащие подвиги героя. Как временны счастье, покой и благополучие, к которым сквозь испытания, ошибки, бедствия, неудачи добираются герои тех — не обязательно совсем уж старинных — романов с хорошим концом, поэтика которых восходит к сказочной. Как временно всякое умиротворенное затишье в нашем мире, ибо преизрядное число его обитателей отравлены жаждой власти и первенства, завистью и ревностью, эгоизмом и злобой. И богов, что вроде бы миром правят, творят по своему образу и подобию. Вот и воюют с незапамятных пор рать Белобога с армией Чернобога. И когда одна из сил берет верх, другая тут же посрамляется. Да так, что на века запоминается: низвергнувший ворога Перун воплощает абсолютное добро, а супротивник его Кощей — столь же абсолютное зло. И никто не помнит, что Кощей не страшный иссохший старикан, а вечно молодая пленительная красавица по имени Паляндра. И о том, что когда-то Перун и Паляндра любили друг друга. А потом… потом пошли ожесточенные битвы, белые одолели черных, Паляндра попала в заточение, а якобы установившийся порядок не мешал людям враждовать с той же яростью, что клокотала в придуманных ими богах. Битва которых возобновилась, когда из-за шальной затеи гимназиста Антона Волкова (и двух его верных друзей) был потревожен могучий дуб (приют Перуна).

Что имело и другие грандиозные последствия. В частности, для замысливших диверсию мальчиков и по разным причинам оказавшимся в пустой школе девочек, вдруг обнаруживших себя в совершенно невероятном мире.

И не найти бы им дороги домой, не вернуть привычного облика обыкновенной гимназии (дурной ее номер отношения к делу не имеет), не отстоять права прежде неведомых (но многое в школьной жизни определяющих) Столового, Зального, Библиотечного и прочих гимназических домовых, не замирить бы Паляндру с Перуном, расселив их по новым дубками, кабы не любовь.

Нет, конечно, изобретательность, смелость, трудолюбие, находчивость, готовность учиться (и откуда бы ей взяться — среди героев лишь двое прежде были к этому склонны) — все эти качества, постепенно наращиваемые юными героями, в успешном завершении их страшных приключений эффективно сработали. И хранители школьных покоев свою лепту в общее дело внесли. Но все же не будь в мире любви, остались бы гимназисты без солнца и светил. Так и бродили бы по зловещим темным коридорам, размышляя к какому из враждующих сонмищ примкнуть. Дабы рубиться и рубиться, погибать и оживать для новых бессмысленных побоищ.

Но мальчики и девочки избежали этой печальной участи. Недаром в заколдованном мире оказалось три пары: отличник (из тех, что успешно изобретают если не вечный двигатель, то что-нибудь не менее грандиозное) и отличница (которой осточертело все знать от ентих до ентих), победительная пловчиха и здоровенный увалень, прирожденный атаман-авантюрист и таинственная девочка, умеющая и в обыденном мире видеть то, чего другим никогда не заметить… И все сбылось. Хотя вожаку-задире Антону на роду было написано стать воином Кощея (да и очаровала его красавица Паляндра), а тихой ясноглазой Леле Солнцевой верно служить Перуну. Они — сами того не осознавая — выбрали любовь. Как и две других пары. И тогда выяснилось, что бесперечь бранящиеся русалка (в обыденном мире — техничка, которой побаивается сам директор школы) и говорящий кот (кажется, и в обыденности не лишенный этого дара) тоже любят друг друга. И что у Перуна с Паляндрой все не так просто. И что для прекращения бессмысленных битв дыхание любви не менее необходимо, чем старинные колдовские хитрости. А для живой, обаятельной и поучительной (без унылой наставительности) современной сказки эта самая любовь необходима не меньше, чем блестящая эрудиция, светлый юмор, интертекстуальные игры, уважение к серьезной науке и осведомленность в свычаях и обычаях как тысячелетних домовых, так и нынешних отроков и отроковиц. Только веря в любовь можно доказать, что дети наши не монстры и выродки, а живые, яркие и способные творить чудеса существа, что история не состоит из одной только кровавой мерзости, что бинарными оппозициями мира не опишешь, что новые времена вечным сказкам не помеха, что время всегда — если о том порадеешь — хорошее.

А рухнувший дуб все равно очень жалко.

Андрей Немзер

26/10/10

И все же удивили

О двух соискателях премии за лучший роман и не только о них

Крупных и претендующих на серьезность литературных премий в России довольно много. У большинства из них жюри меняется ежегодно. Соответственно и арбитров изящества (оценщиков достижений родной словесности) в нашем отечестве с избытком. Кто из более-менее приметных литераторов (и представителей «культурного сообщества», которое мы страстно желаем видеть «читающим») хоть раз да не потрудился в какой-нибудь судейской бригаде? Но диво-дивное, чудо-чудное: учредители и администрации премий изо всех сил пекутся об особенной (высшей) стати «своей» награды (мы — самые честные, независимые, сосредоточенные исключительно на «литературной ценности» текстов и вообще самые-рассамые), судей подбирают так, что то и дело вспоминаешь даже не коня с трепетной ланью, но лебедя, рака и щуку, плюрализм резвоскачет и кипит, а короткие списки соискателей «Большой книги», «Русского Букера», «Национального бестселлера», «НОСа» содержат кучу одних и тех же имен. Это и есть «номенклатура». Та самая «номенклатура», попасть куда может и достойный писатель, и ловкий имитатор, и «наш общий друг, кум и благодетель». Та самая «номенклатура», которую не устают клеймить борцы за «чисто эстетические критерии» (в последнее время, впрочем, возлюбившие и какую-то «новую социальность»).

Но на всякий яд сыщется противоядие. И в наградных наших списках рядом со всеми ожидаемыми гг. А, B и C непременно фигурируют какие-нибудь «таинственные незнакомцы». Ибо что же это за премия, если она не открывает таланты, таящиеся в провинциальной глуши либо за пределами отечества, не входящие (пока) в столичную тусовку, не привеченные косной критикой? Нет, жизнь за пределами МКАД не кончается. Какой-никакой самородок любое жюри обязательно отроет и предъявит изумленной публике. Чего здесь больше — модной «западной» политкорректности или исконно-посконного народопоклонства — не знаю и знать не хочу. Хрен редьки не слаще.

Нынешнее букеровское жюри традиции не нарушило — включило в шорт-лист (см. «Время новостей» от 7 октября) двух «темных лошадок». Об одной из них — «Путешествии Ханумана на Лолланд» (Таллинн, «Авенариус», 2009) Андрея Иванова — долго толковать не стоит. В затянутом и вязком повествовании о том, как худо живется в Дании беженцам из бывшего СССР и стран третьего мира (Хануман не мифологическая обезьяна, а приятель отвалившего из Эстонии рассказчика, выходец из Индии, малость смахивающий на своего плутоватого божественного тезку), как говорится, «приметно дарование». Да, сюжета и развития характеров нет; да, от однообразия гиньоля, левацких проклятий сытому (прогнившему) Датскому королевству и болезненного ерничества устаешь быстро; да, вставные новеллы (истории «фоновых» персонажей) навалены бессмысленной грудой; да, до условного финала читателю добраться так же трудно, как героям до островного курорта (пародийного парадиза)… Но есть зоркие наблюдения, мелькают искорки юмора, сквозь общую озлобленность порой проступают человеческие чувства… Вторично, конечно. И умный редактор здесь нужен. Но — повторяю — «дарование приметно». Почему бы не поощрить — авось, со временем что-то вырастет. Я-то думаю, что поощрять авансом никого не стоит, что это только вредит «молодым» авторам, что Иванов в барской снисходительности не нуждается… Но если жюри очень хочется козырнуть «открытием», то травелог Иванова — вполне терпимый вариант. Тот самый (оскорбительный для автора и публики, но привычный) случай, когда в шорт-лист вводится текст, которому премия заведомо не светит. И не окажись в компании с Ивановым Елена Колядина с «историческим» романом «Цветочный крест» («Вологодская литература», 2009, № 7), избавил бы я читателя от своих унылых сегодняшних рассуждансов, сидел бы тихо до 2 декабря (когда объявят нового букероносца), меланхолично временами бормоча заголовок своего отчета о шорт-листе: удивление не планируется.