Приятна оперативность в работе некоторых издателей с современными прозаиками, что «по старинке» считают разумным проводить свои сочинения через журналы. Так «Астрель» выпустил «Письмовник» букеровского лауреата Михаила Шишкина («Знамя», № 7–8; рецензию ждите), а «Время» — «Ладу, или Радость» Тимура Кибирова («Знамя», № 6; рецензия уже была). Кстати, в субботу маленький роман Кибирова будет презентироваться вкупе с другими книгами «Времени», претендующими на премии «Русский Букер» и «Большая книга» («Евстигней» Бориса Евсеева, «Асистолия» Олега Павлова, «Андерманир штук» Евгения Клюева»).

Наконец, с истинным удовольствием сообщаю, что серия «Литературные памятники» пополнилась первым в России полным изданием «Франкенштейна» Мэри Шелли, классического «ужастика» романтической эпохи, оказывающего на протяжении без малого двухсот лет огромное воздействие как на высокую словесность, так и на массовую культуры. Об этой книге (четко вписывающейся в издательскую стратегию «Ладомира») тоже постараюсь рассказать в ближайшее время.

Ясно, что разглядел я на ярмарке далеко не все. Что ж, упущенное буду ловить в книжных лавках. Если вам туда ходить недосуг, отправляйтесь на ВВЦ и будьте там внимательны.

Андрей Немзер

2/09/10

Незаменимое

Изданы мемуары Льва Лосева

Свод мемуарной прозы «Меандр» (М., «Новое издательство») — третья посмертная книга Льва Лосева, большого поэта, феноменально одаренного читателя (филолога не токмо по роду занятий, но по самому складу, филолога в самом буквальном смысле צ «любящего слово») и человека редкостной во все времена и в любой среде (что уж говорить о нашем веке и болезненном литераторском цехе) доброкачественности. Я никогда не видел Лосева, не состоял с ним в переписке, совсем не много слышал о нем от тех, кому выпало с Львом Владимировичем общаться, но именно это чувство — есть же на белом свете по-настоящему и безоговорочно доброкачественные люди! — возникало у меня при чтении, пожалуй, всякого лосевского текста, будь то стихи, эссе, статьи или мемуары. Так думал я при жизни Лосева, так же — читая книги, явившиеся миру в отсутствие автора.

«Меандр» опередили второе издание седьмой поэтической книги Лосева «Говорящий попугай», дополненное пятью последними стихотворениями, не попавшими в изначальный корпус книги, (СПб., «Пушкинский фонд») и сборник статей «Солженицын и Бродский как соседи» (СПб., Издательство Ивана Лимбаха). О филологической прозе Лосева я уже высказался (см. «Время новостей» от 5 марта), повторяться неловко, тем более, что некоторые статьи перекочевали из апологии литературного соседства в мемуарный том. Но и оставить «Меандра» без внимания было бы непростительной глупостью. Потому что мало выходит у нас книг, которые были бы так насущно необходимы и всему читающему обществу, и его «элитарной» верхушке, как любые (вне зависимости от жанра) сочинения Лосева. Необходимы для прочищения мозгов, для напоминания о том, что такое человеческая порядочность и добрые литературные нравы, для одоления того тоскливо-развеселого морока, в котором мы, сто раз плюнув на любую попытку смыслоразличения и обреченно упиваясь ароматами ста цветов (девяносто из которых испускают мерзостный яд), продолжаем уютно барахтаться. Не замечая, как идем ко дну. Как теряем собственные лица. Как утрачиваем память об азбучных истинах. Как поощряем пошлость — то кипуче агрессивную, то меланхолично (но сознательно — плетью обуха не перешибешь!) капитулянтскую, а то и наивную, обусловленную человеческой слабостью художника, что совсем недавно казался (да и был!) свободным и даровитым, но словно бы незаметно скукожился и упростился в нашем фестивально-премиально-презентационном безвоздушье.

На склоне дней мне пишется трудней. / Все реже звук, зато все тверже мера. / И не пристало мне на склоне дней / собою подпирать милицанера. // Не для того я побывал в аду, / над ремеслом спины не разгибая, / чтоб увидать с собой в одном ряду / косноязычащего раздолбая. // Вы что, какой там к черту фестиваль! / Нас в русском языке от силы десять. / Какое дело нам, что станет шваль / кривлять язык и сглупу куролесить. «Отказ от приглашения» — одно из последних стихотворений Лосева. Строящий его решительный жест — продолжение того дела, над которым он смолоду не разгибал спины. Того дела, частью которого стали его воспоминания — о Бродском (законченная, лишь по видимости фрагментарная книга «Про Иосифа» помещена в первом разделе «Меандра»; по-своему этот интимный, полнящийся любовью рассказ друга не менее важен, чем лосевская биография Бродского, несколько лет назад вышедшая в «ЖЗЛ»), о своей семье (и особенно об отце — поэте Владимире Лифшице), о годах учения и странствий, о друзьях-сочинителях (в том числе — Юзе Алешковском, Сергее Довлатове, Владимире Уфлянде), о единственном (и изрядно горечью напоившем) приезде на родину из американского далека в 1998 году (печальный очерк «Москвы от Лосеффа» книгу закрывает). Любовь и доверие к людям, миру и словесности ощутимы в любом опусе Лосева. Человеческое тут неотделимо от «литературного». Это плохо соответствует господствующим «культурным тенденциям», но, право слово, к ним культура никогда не сводилась и сейчас не сводится. Потому прав поэт Сергей Гандлевский, завершивший свое сердечное предисловие к «Меандру» уверенным тезисом: «книге суждены интерес и любовь читателей не одного поколения».

Так, а все равно грустно. Ибо с уходом Лосева и появлением его последних — «заветных» — книг очень ясно понимаешь, как необходим был нам этот неповторимый голос — голос поэта, читателя, историка, мемуариста, рассказчика анекдотов, человека особой выделки. Не только всякий художник, но и всякий человек незаменим. Однако в иных случаях эта незаменимость ощущается особенно остро.

Андрей Немзер

13/09/10

Удивление не планируется

Названа шестерка соискателей премии «Русский Букер»

Рассказывая о длинном списке претендентов на премию «Русский Букер», я заявил о своей пятерке фаворитов (см. «Время новостей» от 2 июля). Не о предписанной регламентом шестерке, а именно о пятерке, чувствуя, что, по крайней мере, одну позицию в шорт-листе судьи отдадут «темной лошадке». Мои мечты и предчувствия сбылись примерно наполовину. Жюри, возглавляемое прозаиком Русланом Киреевым (литературовед Марина Абашеева, Пермь; критик Мария Ремизова; кинорежиссер Вадим Абдрашитов; прозаик Валерий Попов, Санкт-Петербург) вывело на финишную прямую не одного, а двух «таинственных незнакомцев», совпало со мной при оценке трех кандидатов и в одном случае обнаружило «строптивость». Впрочем, вполне ожидаемую. Как и удвоение «неожиданных» авторов.

Уже при оглашении длинного списка судьи весьма отчетливо, если не сказать — агрессивно, обращали внимание пресс-конференционной публики (то есть литературной и окололитературной общественности) на романы Елены Колядиной «Цветочный крест» («Вологодская литература», 2009, № 7) и Андрея Иванова «Путешествие Ханумана на Лолланд» (Таллин, «Авенариус», 2009). Тираж журнала «Вологодская литература» — 500 экземпляров, даже в областную библиотеку поступает он с перебоями, в Сети отсутствует. Так что ознакомиться с любовным романом, действие которого разыгрывается в XVII веке, а герои используют ненормативную лексику (сии сведения восходят к членам жюри), московскому читателю (критику) затруднительно. Не многим лучше обстоит дело с книгами, выходящими в столице Эстонии. Так что и о трудной участи российских мигрантов, кочующих по темной Европии, большинство моих коллег и аз, грешный, знаем только с чужих слов. Будем надеяться, что и доселе никому неведомая Елена Колядина, и отмеченный в прошлом году Русской премией, но не вошедший пока в джентльменский читательский набор Андрей Иванов включены в букеровский шорт-лист не политкорректности ради (квоты региональная и для граждан бывших советских республик), а за реальные литературные достижения. Ну и искать их сочинения.

Совсем иная история разворачивается с романом Мариам Петросян «Дом, в котором…» (М., «Книги Гаятри», 2009). Огромное повествование о таинственном интернате для увечных подростков обрело шумную славу в конце прошлого года, когда стяжало Русскую премию и приз читательских симпатий на «Большой книге». «Дом, в котором…» получил тогда немало позитивных (и даже восторженных) отзывов профессионалов и, кажется, стал почти «культовой» книгой. Мне этот странноватый, многофигурный, местами болезненный «тинэйджерский» роман как виделся, так и видится событием значительным. И уж если он номинируется на «Русский Букер», то шестерка без него явно была бы кособокой. Другой вопрос: стоило ли роман Петросян на премию выдвигать? Не гоже, вроде бы, в мае ездить с апрельским проездным билетом. Толкотня наших множащихся премий, каждая из которых щеголяет собственным регламентом, не всегда (мягко говоря) споспешествует установлению контакта меж писателем и читателем. Меж тем как именно это (а не осыпание авторов золотым дождем) главная задача любой осмысленной премии. Петросян ни в чем не виновата, издателей ее, стремящихся вновь поддержать и продвинуть счастливо угаданного автора, понять можно, досадовать на то, что год назад «Дом, в котором…» чего-то недобрал (не попал в тройку призеров «Большой книги») позволительно, решение жюри вполне справедливо, сам я внес Петросян в пятерку лидеров, но все равно какой-то осадок от этого сюжета остается. Вне зависимости от того, поднимется ли талантливая писательница на букеровский пьедестал.

О двух наиболее близких мне опусах нынешнего букеровского сезона — романах «Счастье возможно» Олега Зайончковского и «Клоцвог» Маргариты Хемлин я в свою пору высказался довольно подробно (см. «Время новостей» от 7 сентября 2009 и 26 июля 2010) и не хочу повторяться. Книги эти неожиданно рифмуются: Зайончковский пишет о счастье, которое вопреки всему, обретает лопоухий недотепа-сочинитель, Хемлин — о несчастье «победительной», умеющей «правильно» организовать свою жизнь (круша по дороге судьбы самых близких), нахрапистой и в то же время трагикомически трогательной стервы. Монтаж (иногда — ассоциативный) новелл у Зайончковского и нанизывание на сюжетную нить хитромудрых (дурацких) авантюр у Хемлин не лишают их романы органической цельности, что обеспечивается, прежде всего, стилевой стройностью. Тихий, пастельный, монолог оставленного женой писателя и громокипящая, аляповато броская речь «завоевательницы» переливаются тонкими смысловыми и музыкальными оттенками, но неразрывно связаны с произносящими их главными героями. Богатство «объемного» слога строит центральные — сущностно оригинальные — характеры и скрепляет каждую из «мозаик» в органическое целое. Читая Зайончковского и Хемлин, чувствуешь (даже если не отдаешь в том себе отчета), что проза — это художество, а не запись набора слов, который обучившийся уму-разуму г-н Журден использует для решения некоторой насущно необходимой задачи.

Этим, на мой взгляд, романы Хемлин, Зайончковского и (не без оговорок) Петросян решительно отличаются от «Шалинского рейда» Германа Садулаева («Знамя», 2010, № 1–2). Жгущая чеченская тема, умение давить на болевые точки, журналистская хватка и брутальная харизма еще недавно «молодого», но быстро вышедшего в люди автора не могут превратить этот гибрид очерка, политического детектива (весьма сомнительно построенного) и квазиисповеди в роман. Жюри, однако, смотрит на «Шалинский рейд» иначе, и я не удивлюсь, если именно энергично в течение нескольких лет раскручиваемый Садулаев (равно любезный либеральному журналу «Знамя» и леворадикальному издательству «Ад Маргинем») станет девятнадцатым букеровским лауреатом. Но я и при иных раскладах не удивлюсь: три романа мне всерьез нравятся; два других (пока неведомых) уж очень любезны судейской бригаде, а слоган «Смотрите, кто пришел!» («кого мы нашли») все крепче вписывается в букеровскую традицию. Хотя как знать — может, Колядина, Иванов или награждение кого-то из них и заставит воздеть очи горе либо смущенно их потупить.

Новый лауреат премии за лучший русский роман будет объявлен 2 декабря.

Андрей Немзер

07/10/10

Старинные истории

Серия «Литературные памятники» пополнилась двумя «романтическими» томами

Ныне книги с грифом «Литературные памятники» выпускают два издательства. История довольно понятная. В начале 90-х академическое издательство «Наука», подобно большинству государственных культурных институций, пребывало, мягко говоря, в незавидном положении, выходившей там многославной серии, грозило исчезновение. Спасти отраду и утеху нескольких поколений советских интеллектуалов (отнюдь не только гуманитариев) вознамерился только что возникший научно-издательский центр «Ладомир». Поначалу в воздухе пахло грозой, но довольно быстро борьба за бренд себя исчерпала, редколлегия серии сумела наладить отношения с конкурирующими фирмами, тома в переплете привычного темно-зеленого (то ли «шинельного», то ли «болотного») цвета стали выпускаться под двумя грифами. Что, конечно, только к лучшему.

Вот и сейчас любители квалифицированно изданных старинных сочинений радуются двум новинкам: «Наука» выпустила полный свод сочинений и писем Антония Погорельского (Алексея Алексеевича Перовского), «Ладомир» — два романа Мэри Шелли. Хотя формально серия не делилась, приоритетные интересы «Ладомира» выявились довольно рано и вполне отчетливо. В числе их готическая проза конца XVIII – начала XIX века. Поначалу, когда вопрос о судьбе «Литературных памятников» еще был дискуссионным, «Ладомир» даже завел специальную «готическую» серию, открыв ее первым в России полным переводом «Монаха» Мэтью Грегори Льюиса, жутковатого и причудливо закрученного романа, что пугал и чаровал европейских умников не одно десятилетие (его сюжет намеревался положить в основу своей поэмы Дельвиг, делившийся этим замыслом с Пушкиным), существенно повлиял на формирование романтической прозы, был знаково переосмыслен Гофманом в «Эликсире сатаны». В начале позапрошлого века соотечественники наши читали «Монаха» либо по-французски, либо в топорном переложении, причем автором ужасной истории значился не мало кому ведомый Льюис, но «славная госпожа Радклиф», безусловно, самый популярный — и на родине литературной готики, в Англии, и на континенте — сочинитель мрачных и загадочных историй. Нацеленный на воскрешение старинных «ужастиков» «Ладомир» никак не мог миновать ее творений — он и выпустил «Роман в лесу» (1999) и «Итальянца» (2000) Анны Рэдклиф (теперь фамилия транслитерируется точнее, хотя имя дается без английской окраски). До самой громкой ее книги — «Удольфских таинств» — руки не дошли, может быть, потому, что неведомо зачем случилось коммерческое переиздание довольно корявого перевода XIX века. В прошлом году под эгидой «Ладомира» появился фолиант с тремя замысловатыми «страшными» романами — незаконченным «Духовидцем» великого Шиллера, «Гением» Карла Гроссе и «Абеллино, великим разбойником» Генриха Цшоке. Оглянувшись и оценив этот впечатляющий ряд, понимаешь, сколь закономерно появление в «Литературных памятниках» романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей».