Повесть памятной годины, / Эту книгу про бойца, / Я и начал с середины / И закончил без конца // С мыслью, может, дерзновенной / Посвятить любимый труд / Павшим памяти священной, / Всем друзьям поры военной, / Всем сердцам, чей дорог суд. В финальной главке «От автора» Твардовский напоминает о главке первой. А всего иного пуще / Не прожить наверняка — / Без чего? Без правды сущей, / Правды, прямо в душу бьющей, / Да была б она погуще, / Как бы ни была горька. // Что ж еще?.. И все, пожалуй. / Словом, книга про бойца / Без начала, без конца. // Почему так — без начала? / Потому, что сроку мало / Начинать ее с начала. // Почему же без конца? / Просто жалко молодца.

Жалко… Потому что война не знает жалости. Потому что миллионы Теркиных с нее не вернулись. Потому что бьющая в душу правда бесконечно горька, а бессмертие единственного Теркина — добрая сказка. Я мечтал о сущем чуде: / Чтоб от выдумки моей / На войне живущим людям / Было, может быть, теплей. // Чтобы радостью нежданной / У бойца согрелась грудь, / Как от той гармошки драной, / Что случится как-нибудь. // Толку нет, что, может статься, / У гармошки за душой / Весь запас, что на два танца, — / Разворот зато большой.

Твардовский смог соединить правду и сказку — чудо случилось, Теркин вернулся с войны. Вернулся, хотя уже в самом начале поэмы о себе докладывал: Был в бою задет осколком, / Зажило — и столько толку. / Трижды был я окружен, / Трижды — вот он! — вышел вон. // И хоть было беспокойно — / Оставался невредим / Под огнем косым, трехслойным, / Под навесным и прямым. // И не раз в пути привычном, / У дорог, в пыли колонн, / Был рассеян я частично, / А частично истреблен…

Дальше Теркин будет не только являть чудеса храбрости («Переправа», «Кто стрелял?», «В наступлении»), но вновь и вновь оказываться лицом к лицу со смертью. Вслед за ним другой ударил, / И темнее стало вдруг. // «Это — наши, — понял парень, — / Наши бьют, — теперь каюк». // Оглушенный тяжким гулом, / Теркин никнет головой, / Тула, Тула, что ж ты, Тула, / Тут же свой боец живой <…> Жалко жизни той, приманки, / Малость хочется пожить, / Хоть погреться на лежанке, / Хоть портянки просушить… // Теркин сник. Тоска согнула. / Тула, Тула… Что ж ты, Тула? / Тула, Тула. Это ж я… / Тула… Родина моя!.. («Теркин ранен»).

Вступая в символический (но и абсолютно достоверный) поединок с немцем, Теркин знал, что в этой схватке / Он слабей: не те харчи. По всем статьям Теркин должен быть в этом противоборстве повержен — и побеждает. Как потом побеждает саму Смерть, доходчиво объяснявшую тяжело раненому воину свои «преимущества». — А смотри-ка, дело к ночи, / На мороз горит заря. / Я к тому, чтоб мне короче / И тебе не мерзнуть зря… // — Потерплю. / Ну что ты, глупый! / Ведь лежишь, всего свело. / Я б тебя тотчас тулупом, / Чтоб уж навеки тепло. // Вижу, веришь. Вот и слезы, / Вот уж я тебе милей. // — Врешь, я плачу от мороза, / Не от жалости твоей. // — Что от счастья, что от боли — / Все равно. А холод лют. / Завилась поземка в поле, / Нет, тебя уж не найдут… // И зачем тебе, подумай, / Если кто и подберет. / Пожалеешь, что не умер / Здесь на месте без хлопот <…> — А и встанешь, толку мало, — / Продолжала Смерть, смеясь, — / А и встанешь — все сначала: / Холод, страх, усталость, грязь… И дальше о разрушенном доме, пропадающей под немцем семье, разоренной земле, бессмысленности возвращения…

Нет, совсем не случайно позже Твардовский напишет о временном визите своего героя на тот свет. И не только о зловещей мертвечине сталинского режима идет речь во второй теркинской поэме, не только «публицистичностью» она держится. Смерть в любом обличье остается смертью, безоговорочным злом, отрицанием жизни — и Теркин не приемлет любого небытия, любого попрания жизни и человечности. В «Поединке» он отказывался признать противника соприродным себе существом: Кто ж ты есть? Мне толку нету, / Чей ты сын и чей отец. / Человек по всем приметам, — / Человек ты? Нет. Подлец.

Поразительно, однако, что этого подлеца Теркин берет в плен, а не убивает. И дело тут не в необходимости добыть языка — Теркин не может быть убийцей. Разумеется, солдат на войне стреляет в противника. Сбивая из винтовки самолет, Теркин, всего вероятнее, отправил на тот свет немецкого летчика, однако мотив этот опущен — описано противостояние человека и страшной машины. Во всей поэме нет эпизода, где герой бы лишал кого-то жизни. Как нет в поэме ни одного упоминания Сталина, закономерно появляющегося там, где ему и место, — на том свете. Оба этих умолчания — свидетельства удивительного человеческого и художественного такта поэта, возможно бессознательного, но идеально точного чувства правды. Той правды, что неотделима от веры в жизнь, в ее красоту и осмысленность, за которые и сражались смертный автор и его бессмертный герой.

Заключить теперь нельзя ли, / Что, мол, горе не беда, / Что ребята встали, взяли / Деревушку без труда? // Что с удачей постоянной Теркин подвиг совершил: / Русской ложкой деревянной / Восемь фрицев уложил! // Нет, товарищ, скажем прямо: / Был он долог до тоски, / Летний бой за этот самый / Населенный пункт Борки. И не только этот бой. И не только эта страшная война. И не над одним лишь лубочным шапкозакидательством горько иронизирует здесь Твардовский, чей герой не устает твердить «не унывай» и славен балагурством не меньше, чем сметкой и удалью. В том-то и дело что сказочное веселье поэмы о неистребимом бойце не отменяет глубокой печали о тех, кто, согласно пропагандистскому штампу, был истреблен «частично», о без приметы и следа сгинувших на переправах, о танкисте, от которого осталась гармонь, о командире, крикнувшем «Я не ранен — я убит», о бородаче, прежде кисета, потерявшем семью, о солдате-сироте… Да и только ли мажор слышен в заверении автора, следующем за вестью о последних словах Теркина, которой предшествуют другие версии гибели героя? — Нет, иное почему-то / Слышал раненый боец. / Молвил Теркин в ту минуту: / «Мне конец — войне конец». // Если так, тогда не верьте, / Разве это невдомек: / Не подвержен Теркин смерти, / Коль войне не вышел срок…

Не подвержен. В каждой роте найдется. Даже в каждом взводе. А зло в разных обличьях лютует и лютует. И воевать с ним Теркину до конца, о котором думать не хочется. Страшный бой идет, кровавый, / Смертный бой не ради славы, / Ради жизни на земле.

Андрей Немзер

21/06/10

Отличную пятерку уже вижу

Оглашен длинный список соискателей премии за роман года

На девятнадцатую премию за лучший роман на русском языке («Русский Букер») сорок семь издательств, девять журналов, четыре университета и пять библиотек выдвинули девяносто пять сочинений. То есть на тринадцать опусов больше, чем в прошлом году. Очень похоже, что через год число соискателей перевалит за сотню. Но регламент остается неизменным: публике предъявляют не весь перечень претендентов, но его сильно сокращенный вариант — «длинный список», в коем может значиться не более двадцати четырех позиций. На этой волшебной цифре и остановилось жюри, которое ныне возглавляет безусловно замечательный (хоть и не отмеченный громкими премиями) прозаик и опытнейший редактор, член редколлегии «Нового мира» Руслан Киреев. Под его началом в судейской коллегии работают литературовед Марина Абашева (Пермь), критик Мария Ремизова, кинорежиссер Вадим Абдрашитов и прозаик Валерий Попов (Санкт-Петербург). Профессиональные (писатели — критики — деятели культуры), территориальные (Москва — Питер — провинция) и даже гендерные квоты выверены с завидной точностью, все — люди известные (по крайней мере — в кругу специалистов), в особой «страстности» никто из судей прежде замечен не был да и на пресс-конференции они благородно демонстрировали симпатию к писателям-соискателям, заботу о судьбах родной литературы, мягкий, но уверенный оптимизм и прочие необходимые высоким арбитрам изящества благородные качества.

С особой гордостью судьи говорили о совершенных ими открытиях — романах прежде неведомых авторов, увидевших свет далеко от столицы, а потому не обруганных (и не обласканных) штатными зоилами. К таковым были отнесены трилогия Ариадны Борисовой «Земля угданок» (Якутск, НКИ «Бичик», 2010), «Цветочный крест» Елены Колядиной («Вологодская литература», 2009, № 7; пытливой публике сообщили, что действие романа разворачивается в XVII столетии, главный предмет его — любовь, причем вполне телесная, а в языке доминирует стилизованная непотребная брань; признаться, сразу стало интересно) и «Хроника семьи Петровых» Александра Рулева-Хачатряна (Черповец, ИД «Принт», 2010). В том же ряду таинственных незнакомцев судьи представили Андрея Иванова («Путешествие Ханумана на Лолланд» — Таллинн, «Авенариус», 2010), но были неоспоримо опровергнуты Натальей Ивановой. Критик хоть не родственница жительствующего в Эстонии прозаика, но знает (и в том не одинока), что Иванов в 2009 году получил вторую «Русскую премию» в номинации «крупная проза» за роман «Горсть праха». Конкурс там был весьма серьезным: высшую награду стяжал прекрасный роман Мариам Петросян «Дом, в котором…» (М., «Книги Гаятри», 2009), а третью — «Белая голубка Кордовы» (М., «Эксмо», 2010) любимицы приятных во всех отношениях дам и оборотистых издателей Дины Рубиной. (Оба этих сочинения тоже попали в букеровский шорт-лист.) Так что, хотя новый роман Иванова не слишком доступен, в «темные лошадки» его автора записывать никак не след. Но даже если признать Иванова «новым писателем» и наделить тем же титулом автора «Серафима» (Н.-Новгород, «Вертикаль», 2010) Елену Крюкову и создателя «Бульдозера на якоре» (М., «Черная белка», 2009) Александра Логинова (их романов я не читал и имен не слышал, что, впрочем, не лучшим образом меня характеризует), все равно никаких невиданных перспектив новый Русский Букер не открывает.

Потому что несколько новых имен в длинном списке любой премии не «событие», а норма (нарушать которую непристойно). Как и одно-два таких имени в списке коротком. Дальше «дебютантов» не пускают — как правило, имея на то основания, хотя иногда от того становится тоскливо. Так до сих пор больно, что прошлогоднего Букера не получил роман Елены Катишонок «Жили-были старик со старухой». Теперь прибавилась и новая тоска: второй роман этой писательницы «Против часовой стрелки» (хоть и продолжение, но первому не уступает!) не вошел в короткий список «Большой книги» (номинировался ли он на Букер — не знаю, если был выдвинут, то судьи большой грех на душу взяли).

Нет, не «новые имена» задают тон в премиальных раскладах. Среди потенциальных букероносцев-2010 семь соискателей «Большой книги»: Михаил Гиголашвили («Чертово колесо» — М., «Ад Маргинем», 2009), Олег Зайончковский («Счастье возможно» — М., «Астрель», 2009), Евгений Клюев («Андерманир штук» — М., «Время», 2010), Павел Крусанов («Мертвый язык» — «Октябрь», 2009, № 6, отдельное издание — СПб., «Амфора»; роман входил в группу финалистов «Национального бестселлера»), «Асистолия» Олега Павлова («Знамя», 2009, № 11, 12; отдельное издание — М., «Время»), Виктор Пелевин («Т» — М., «Эксмо», 2009 — а вы как думали?), Герман Садулаев («Шалинский рейд» — «Знамя», 2010, № 1, 2). Плюс финалистка прошлой «Большой книги» и, как сказано выше, лауреат «Русской премии» Мариам Петросян. Плюс «Люди в голом» (М., «Ад Маргинем», 2009) Андрея Аствацатурова, побывавшие в шорт-листах НОСа и Нацбеста. Да и присутствие в списке Бахыта Кенжеева («Обрезание пасынков» — М., «Астрель», 2009), Дины Рубиной, Алексея Слаповского («Победительница» — М., «Астрель», 2009; мне кажется, что только что выпущенный тем же издательством роман «Поход на Кремль» ярче прошлогоднего, но, возможно, ему предстоит бороться за лавры в будущем букеровском цикле), Антона Уткина («Крепость сомнения» — М., «Астрель», 2010) никого, кто хоть как-то за текущей словесностью следит, удивить не может. Как и прорыв в группу претендентов романа Маргариты Хемлин «Клоцвог» (М., Центр книги ВГБИЛ имени М. И. Рудомино, 2009; захватывающая и с удивительным тактом рассказанная история великолепной, сверхвитальной, «победительной», совершенно бессовестной и глубоко несчастной стервы). На этот роман хочу обратить особое внимание читателей, дабы хоть немного искупить свою вину: книга вышла на исходе прошлого года, вовремя я о ней не написал, а теперь — поздно. А вот о свежем («Знамя», 2010, № 6), но успевшем вспрыгнуть на подножку отходящего букеровского поезда романе Тимура Кибирова «Лада, или Радость» напишу непременно.

В премиальных прогнозах я никогда силен не был — не буду гадать и сейчас. А вот назвать своих фаворитов не постесняюсь — благо, если не шестерку, то пятерку вижу четко. (Но ведь и на «“неизвестных” лошадок» есть смысл надеяться.) Хочется же мне 6 октября услышать, как председатель жюри произносит: Олег Зайончковский («Счастье возможно»), Тимур Кибиров («Лада, или Радость»), Мариам Петросян («Дом, в котором…»), Алексей Слаповский («Победительница»), Маргарита Хемлин («Клоцвог»).

Андрей Немзер

02/07/10

Некуда-2

О романе Алексея Слаповского «Поход на Кремль»

«Некуда» называлась моя рецензия на роман Михаила Успенского «Райская машина» (см. «Время новостей» от 17 марта). Согласно Успенскому, человечество (все население Земли, какой она представлена в «футурологической» фантазии, дьявольски похожей на нашу реальность) обречено шагать по одной дороге — в рай. Для этого, впрочем, потребна финальная суперкатастрофа, спроворенная насмешливыми потусторонними агентами Судьбы, но, по сути, старательно (хоть и бессознательно) подготовленная всеми землянами. Как безумными и бесчеловечными конструкторами очередного «дивного нового мира», так и теми, кто позволил задурить себе головы, так или иначе поддался на взаимопротиворечащие соблазны, утратил (часто, того не замечая) навыки нормального существования и сопротивления смертоносным химерам.