АНДРЕЙ НЕМЗЕР

НЕМЗЕРЕСКИ. 2010 год

В пространстве культуры

О последней книге Льва Остермана

Книга Льва Абрамовича Остермана (1923–2009) «Диалоги через столетие: интеллигенция и власть в России (1894–1917)» (М., «Новый индекс») увидела свет за несколько дней до кончины автора. Выросшее из «медленного чтения» множества исторических источников (прежде всего — мемуаристики), чуждое идеологической агрессивности и слепого пристрастия к тем или иным политическим деятелям революционной эпохи, свободно и естественно написанное исследование, должно привлечь внимание весьма разных читателей. Как тех, кто прежде всерьез не вникал в хитросплетения российской общественной и политической жизни конца XIX – начала XX веков, довольствуясь замшелыми советскими схемами (или их новейшими «вывернутыми» версиями), так и тех, кто прежде вдумчиво знакомился с историческим материалом и стремился ответственно думать о об истоках и сути нашей национальной трагедии.

Дело не в том, насколько читатель согласится с Остерманом в оценках деятельности великого бюрократа Сергея Витте и отца русского земства Дмитрия Шипова, кадетской партии и Союза 17 октября, российских избирательных законов, столыпинской политики, поведения национальной элиты в поворотные февральско-мартовские дни 1917 года… История объемна, «свидетельские» показания, которые приводит Остерман, как водится, противоречивы, всякий стремящийся к объективности «приговор» подразумевает контраргументы, а о полном единомыслии при обсуждении болезненно актуальных по сей день событиях наивно даже мечтать. Но если нас интересует не собственный интеллектуальный триумф, а суть дела, если споры мы ведем не ради утверждения своих идеалов (в большей или меньшей мере сопряженных с нашими же — отнюдь не тождественными в разных социокультурных группах — интересами), то взвешенное, учитывающее возможные возражения и в то же время ответственное (равное себе, не подлаживающееся к оппоненту) «честное слово» должно вызывать уважение.

Книга Остермана заслуживает именно такого отношения. Хотя бы потому, что озабоченный поиском истины автор строит свое исследовательское повествование как мозаику свидетельств, позволяя сполна высказаться отнюдь не только тем историческим фигурантам, что ему импонируют. Характерно, что, рассказывая о гибельном пути от Февраля к большевистскому перевороту (продолжением которого стала изувечившая и растлившая страну семидесятилетняя диктатура), Остерман в изрядной мере опирается на воспоминания Керенского. Между тем «заложник демократии» в «буржуазном» Временном правительстве (и одновременно лидер целенаправленно рушащего самую государственность Совета рабочих и солдатских депутатов), крайне честолюбивый, плененный собственной харизмой и склонный к шулерским интригам политический игрок, Керенский был если не главным виновником исторического поражения России (уже сама Февральская революция, «вдруг» грянувшая в крестьянской стране, измотанной ненужной войной, сводила к минимуму альтернативу победе наиболее свирепой и циничной политической группировки), то едва ли не самым выразительным «живым символом» революционной безответственности. Вспоминая свою звездную пору, Керенский естественным образом стремился оправдать себя (такую, по-человечески понятную, стратегию избирает подавляющее большинство проигравших политиков-мемуаристов — в любую эпоху и в любой стране). Однако вопреки авторской установке воспоминания Керенского в книге Остермана работают не «на» незадачливого премьера, но против него. Тому не в малой мере споспешествуют уточняющие вопросы, которыми наш современник перемежает рассказ участника событий. Этот «вопрошающий» метод организует все повествование, в заголовке которого не зря стоит слово «диалоги». Остерман действительно ведет диалоги с Шиповым, Гучковым, Милюковым, Маклаковым, Тырковой-Вильямс, художником Александром Бенуа и другими «счастливцами», что посетили сей мир «в его минуты роковые». Авторское непоказное, сопряженное с сочувствием, уважение к далеким собеседникам куда как далеко от полупрезрительного превосходства над некогда оплошавшими (принявшими неверные решения, чего-то недодумавшими, поддавшимися «заурядным» личным чувствам), что часто сквозит в претендующих на «объективность» исторических трудах. (Его изнанка — ласковое приятие всех свойств и действий избранного героя, чья возможная вина аккуратно распределяется меж его незадачливыми союзниками и коварными противниками либо списывается на «дурные обстоятельства». Такой тип письма превалирует в биографическом жанре.) Внимание к личностям (не сводящимся к их слабостям и ошибкам, пусть даже роковым!) органично сращено с напряженным размышлением о причинах, сути и следствиях постигшей Россию трагедии.

Разумеется, интерес к русской революции связан с нелегким постижением нашей современности. Прежде чем заглянуть в до сих пор мощно действующее прошлое, Остерман предъявил публике свои суждения о сюжетах новейших — выпустил в 2000-м году книгу «Интеллигенция и власть в России (1985–1996)». Да, серьезный разговор о политике неизбежно становится разговором об истории (и наоборот), но к этой аксиоме феномен Остермана (и его последней книги) не сводится. Не один только недавний уход заставляет сказать (по необходимости бегло) о том, кем был Лев Абрамович. А был он по образованию инженером-физиком, успешно занимался молекулярной биологией (достиг в этой области мирового признания), долгие годы (отнюдь не вынужденно!) преподавал физику в школе… И писал книги о предметах, на сторонний взгляд весьма далеких от круга «профессиональных интересов» — «Римская история в лицах», «О Солон! История афинской демократии», «Сражение за Толстого» (увлекательный и страстный рассказ о том, как готовилось и публиковалось 90-томное Собрание сочинений великого писателя).

Древний Рим и наследие Толстого не были для автора «Диалогов через столетие» «сторонними предметами». Как и школьные уроки. Как и искусство. (Интонация, с которой Остерман говорит об Александре Бенуа или Борисе Зайцеве, цитируя их тексты, свидетельствует о трепетной любви к художнику и писателю. И ясно, что не к ним одним.) Все просто: Остерман был человеком культуры, верящим, что — вопреки многочисленным дурным приметам и симптомам — ее время отнюдь не кончилось. Как человек культуры он и размышлял о власти и интеллигенции, демократии и революции, прошлом и будущем, личности и обществе. Размышлял, предполагая, что его голос будет расслышан другими людьми культуры, которые сумеют продолжить строительные диалоги с не ушедшим прошлым. И эта авторская установка не менее драгоценна, чем конкретные — не обязательно бесспорные, но всегда продуманные и «прожитые» — суждения об уроках русской революции и наших гадательных перспективах.

Андрей Немзер

12/01/10

Камеры и камера

Михаил Ходорковский пополнил когорту лауреатов «Знамени»

Журнал «Знамя» вручает свои годовые премии уже восемнадцать лет, но, кажется, еще никогда эта церемония не привлекала такого внимания. В Овальном зале Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы имени М. И. Рудомино было по-настоящему тесно — занимая места, которых зримо не хватало, гости задевали то микрофоны, то телекамеры. Со всех сторон слышалось одно, хоть и на разные лады интонируемое, слово — Ходорковский. Впервые журнал накануне награждения огласил список лауреатов. Понятно, что знаковое нарушение традиционной игры в «секрет» произошло из-за того, что «иностранка» — постоянный партнер журнала и хозяин «наградного» зала — присудила свою премию «Глобус» писательнице Людмиле Улицкой и экс-олигарху, а ныне заключенному и подсудимому Михаилу Ходорковскому за их эпистолярные «Диалоги», опубликованные в октябрьской книжке журнала. Загодя проинформированные редакции многих СМИ, редко снисходящих до литературных дел, решили не упускать эффектного сюжета.

Открывая вечер, главный редактор «Знамени» Сергей Чупринин выразил надежду, что интерес к диалогам, ведущимся поверх колючей проволоки, прирастет и вниманием к собственно литературе, другим лауреатам и их сотоварищам по цеху, судьбе толстых журналов, положение которых близко к катастрофе — если сохранится сегодняшний расклад, средств может хватить лишь на несколько номеров. Без сторонней эффективной помощи иные журналы могут просто не пережить окончательно наступивший новый год. И хотя, как напомнил Чупринин, глава правительства РФ Владимир Путин на прошедшей 7 октября 2009 года встрече с писателями обещал журналам государственную поддержку, никаких реальных действий в этой сфере не происходит. Так далеко не в первый раз подтвердилась основательность поговорки о царе и псаре.

Обозначилась во вступительной речи и еще одна грустная тема: Чупринин предложил почтить минутой молчания память недавно ушедшего Григория Бакланова, редакторство которого стало поворотным пунктом в истории «Знамени». В прозвучавших далее приветствиях награждающих и ответных словах награжденных не раз возникали имена литераторов (многие из них печатались в «Знамени»), с которыми мы прощались в ушедшем году. Вспоминали о Василии Аксенове, Льве Лосеве, Алексее Парищикове… Увы, полный перечень утрат был бы очень длинным.

Два года назад журнал добавил к премиальному комплекту особую награду — орден «Знамени», вручаемый не за конкретную напечатанную в минувшем вещь, а за долгое счастливое сотрудничество с ежемесячником. Первым «знаменским» кавалером стал Леонид Зорин, вторым — Владимир Маканин. Теперь в этот ряд вошли еще два мастера — старейшина критического цеха Андрей Турков (его первая публикация в «Знамени» появилась в 1950-м году, то есть почти шестьдесят лет назад) и прозаик Александр Кабаков.

Лучшими произведениями 2009 года журнал и его партнеры сочли повесть Эргали Гера «Кома» (№ 9; премия, назначенная Советом по внешней и оборонной политике), подборку стихов Андрея Гришаева «Порядок вещей» (№ 9; премия «Дебют в «Знамени», назначенная Фондом социально-экономических и интеллектуальных программ), семейная сага Владимира Найдина (по первой профессии — врача) «П-т-т, санагория, чать!» (№ 6), роман Олега Павлова «Асистолия» (№ 11, 12) и цикл Владимира Тучкова «Русский И Цзин». Нельзя не заметить, что большая часть привеченных сочинений повествует о событиях печальных — что понятным образом отразилось в речах лауреатов (все они появятся в журнале). Конечно, не обошлось без шуток (так Турков, процитировав остроту Александра Крона «интеллигентные люди — это люди, которые ко мне хорошо относятся», изящно ее развил: «Знамя» — интеллигентный журнал), конечно, гремели аплодисменты, но доминировал в Овальном зале непривычный для «староновогодья» минор: опасения за судьбу журналов, скорбь по ушедшим, мрачная тематика снискавших лавры опусов… И, разумеется, участь Ходорковского, о которой, рискну предположить, так или иначе помнили и думали едва ли не все присутствующие, одновременно следя за вручением наград.

Порядок русского алфавита споспешествовал композиции вечера: Улицкую и по общеизвестным причинам отсутствующего Ходорковского (каламбур о камере тюремной и камерах телевизионных, наверно, всплыл не в одном лишь моем мозгу) чествовали последними. О значении их «Диалогов» подробно и страстно говорила директор ВГБИЛ Екатерина Гениева, по ходу дела вспоминая о своем сотрудничестве, общении, спорах с Ходорковским. Ходорковскому была посвящена речь Улицкой (в частности, она сообщила, что вскоре должна увидеть свет книга переписки «узника тишины» с мастерами слова — наряду с Улицкой это Борис Акунин и Борис Стругацкий). Не только любовью к отцу и благодарностью за оказанную ему моральную поддержку (каковой безусловно явились и публикация «Диалогов», и их премирование, и вечер в Овальном зале), но и нескрываемой болью полнилась речь принимавшей папину награду Анастасии Ходорковской. Благодарственное письмо, которое лауреат надиктовал в следственном изоляторе, зачитала его адвокат Елена Лукьянова. Конечно, хотелось разделить ту надежду на лучшее, что выражалась во всех выступлениях последнего акта церемонии. Очень хотелось. Но получалось — не очень.

Андрей Немзер

15/01/10

Третий из двадцати трех

Полное собрание сочинений и писем Гоголя приросло «Арабесками»

Хотя наши академические издания классиков приходят к читателю в трудно объяснимом порядке, третий том Полного собрания сочинений и писем Гоголя (предполагается 23-томник) появился, как ни странно, действительно третьим. Ему предшествовали тома первый («Вечера на хуторе близ Диканьки» с присовокуплением юношеских опытов, 2001) и четвертый («Ревизор» с изобильными гоголевскими истолкованиями комедии, 2003). Теперь мы располагаем еще и «Арабесками», которые, как замечено в преамбуле комментария, можно назвать второй-третьей — если закрыть глаза на «Ганца Кюхельгартена» — книгой Гоголя. Загадочная формула сопровождена изящной поясняющей оговоркой: «смотря как считать».

«Считали» обычно одинаково: в любом издании Гоголя за «Вечерами…» помещался «Миргород», подзаголовок которого указывал на связь четырех новых повестей с побасенками Рудого Панька и раскрывал полишенелев секрет авторства первой книги. Традиция была заложена самим Гоголем в четырехтомных сочинениях (1842) и идеально соответствовала концепции о движении писателя «от романтизма к реализму», которая, всяко модифицируясь на протяжении полутора с лишним веков, в общем-то остается господствующей. Почему перемещение из сельского локуса в уездный (оба настырно символичны) отождествляется с движением от «мечты» к «существенности»? Почему мучительная фантастика «Вия» реалистичнее кошмаров и наваждений «Вечеров…», запорожские лыцари «Тараса Бульбы» историчнее их предшественников из «Страшной мести», а ирреальный быт «Старосветских помещиков» и повести о двух Иванах натуральнее ложно заземленной плоти зловеще гротескной истории о Шпоньке, отнюдь не замыкающей «Вечера», дабы знаменовать «переход к реализму? А по удивительному кочану, выросшему отнюдь не на «заколдованном месте»! Потому что к постижению действительности Гоголь двигался — к петербургским повестям.