7/12/09

Памяти Григория Бакланова

На восемьдесят седьмом году закончилась жизнь Григория Яковлевича Бакланова

Осенью 1941, сдав экстерном экзамены средней школы, он добровольцем ушел на фронт — едва достигнув совершеннолетия. Воевал рядовым, закончил артиллерийское училище в 1943-м (ускоренный выпуск), вернулся в строй с лейтенантскими звездочками. Украина, Молдавия, Румыния, Венгрия, Австрия… Ранения и боевые награды… До Победы.

Страшный военный опыт определил человеческую стать юного офицера (в победный год Григорию Яковлевичу исполнилось всего двадцать два!), а потому и писательскую судьбу Бакланова. Он был человеком мужественным и ответственным, с твердым пониманием значения слов «долг» и «честь». Он не понаслышке знал, что такое зло, и всегда стремился злу противостоять. Он видел, как погибают люди, и пронес ненависть к человекоубийству (и неотрывным от него жестокости, трусости, цинизму, мародерству) сквозь всю жизнь.

В 1959 году Бакланов написал одну из лучших повестей о войне — «Пядь земли», где удивительным образом сопрягаются стоическое мужество и почти детская наивность главного (наделенного автобиографическими чертами) героя, где ад войны (та самая «кочка», за которую умирают вовсе не для бойни рожденные люди) не застит солнечного света, дыхания той чаемой живой жизни, за которую сражаются юный лейтенант и его бойцы. В «Пяди земли» была проговорена жесткая правда о войне (потому и мордовали автора за «окопную правду» да «дегероизацию»), но там была и правда о мире (с точки зрения советских литературных карателей — «абстрактный гуманизм»), там звучало живое и объемное слово. Это была настоящая — не стареющая — проза.

Честь и человечность держат лучшие вещи Бакланова — повести «Карпухин» (1965) и «Навеки — девятнадцатилетние» (1979), многие рассказы (в их числе «Почем фунт лиха», по которому Марлен Хуциев снял фильм «Был месяц май», 1970), пьесу «Пристегните ремни» (поставлена Юрием Любимовым в Театре на Таганке, 1975), роман «Друзья» (1975) и повесть «Меньший среди братьев» (1985), в которых пристально анализируются болезненные эпохи «развитого социализма» (позднее нареченного «застоем»).

Когда эта как бы сытая (полуголодная), стабильная (гнилая), упоенная собой и уверенная в собственной «вечности» эпоха дала трещину, писатель Бакланов последовательно и целеустремленно боролся за преодоление многолетнего морока и восстановление справедливости. Важны были его публицистические выступления (в том числе — сильная и мужественная речь на XIX партийной конференции, произнесенная под улюлюканье номенклатуры и ее присных), но еще важнее — работа в журнале «Знамя», главным редактором которого Бакланов стал в 1986 году. У обезличенного «Нового мира» было громкое имя (память о легендарной эре Твардовского), у «Дружбы народов» и «Октября» — заделы, обеспеченные прежней разумной работой редакций, у «Знамени» — ничего. Это был худший из тогдашних центральных журналов, бесцветный и аморфный (вопреки усилиям некоторых его сотрудников) — Бакланов сделал его лучшим. Не по тиражному состязанию, не по количеству «возвращенных имен», не по громокипению — по сути. Именно в «Знамени» шел постоянный поиск, именно «Знамя» в равной мере заботилось о привлечении лучших известных авторов и обретении молодых, именно «Знамя» умело сочетать «плюрализм» и твердую редакционную линию, острую публицистичность и подлинный вкус, именно «Знамя» не боялось рисковать и меняться. В этом — огромная заслуга Бакланова, умевшего привлекать к сотрудничеству сильных и свободно мыслящих литераторов и, что еще важнее, умевшего слушать своих коллег-подчиненных. В 1993 году, перейдя черту восьмого десятилетия, ощутив качественные изменения в составе литературы, Бакланов оставил выпестованный им журнал. Который по сей день видится лучшим среди традиционных литературных ежемесячников; не в последнюю очередь потому, что продолжает и развивает редакторскую стратегию того, кто по праву должен зваться основателем нового «Знамени».

Уйдя от редакторских дел, Бакланов продолжал писать прозу. Работы последних лет он отдавал в «свой» журнал. Он продолжал жить литературой. Не стремясь быть постоянно на виду и не поступаясь давно выработанными принципами. Лучшая проза Бакланова требует вдумчивого чтения и перечитывания. Его жизнь — жизнь солдата, писателя, редактора, всегда остававшегося русским интеллигентом, — достойна самого серьезного внимания. Имя Григория Бакланова прочно вписано в историю отечественной словесности второй половины ХХ века.

Светлая ему память

Андрей Немзер

24/12/09

Не такие уж мы убогие

Русская литература в 2009 году

Уходящий литературный год был, по моему разумению, не слишком удачным. Прежде всего — скучным и монотонным. Заслуженно признанные (много лет назад или совсем недавно) публикой и критикой авторы аккуратно выдавали сочинения в стихах и в прозе, обеспечивая бесперебойную работу журналов и издательств. В свой черед раздавались премии. Решения судейских коллегий особыми бурями не отзывались. (Если вынести за скобки дежурный «праведный гнев» записных обличителей мнимой «либеральной диктатуры», то есть патентованных мастеров мелких интриганских подтасовок и тщательно отрепетированных хамских истерик.) Молчание нескольких крупных писателей (например, Ольги Славниковой и Андрея Дмитриева) угнетало куда больше, чем промахи их достойных собратьев (например, «Беглец» Александра Кабакова), появление очередных поделок обреченных на успех «звезд» («Т» Виктора Пелевина) или криворукое (но успешное) конструирование кумиров нового призыва (Александр Терехов с его «Каменным мостом», свистопляска вокруг которого явила собой идеальный пример попрания того, что зовется «добрыми литературными нравами»). Череда горьких утрат (Наталия Трауберг, Василий Аксенов, Григорий Бакланов, Петр Вайль, Михаил Генделев, Лев Лосев, Александр Межиров, Всеволод Некрасов, Михаил Поздняев, Алексей Песков, Александр Пятигорский, Лев Осповат, Евгений Сабуров, Юрий Щеглов….) наложила густую черную тень на и без того затуманенный пейзаж отечественной словесности. При такой погоде запросто можно проглядеть вполне реальные литературные факты, что противостоят мнимости и энтропии, напоминают о непрерывности традиции и предлагают с надеждой смотреть в будущее. О них-то и кажется необходимым напомнить, прощаясь с блеклым (но все-таки не безнадежно мертвым) 2009-м годом.

Всего выразительнее тут два премиальных сюжета. Сколь ни печальны общие картины «Большой книги» и «Русского Букера», но оба состязания выявили по одному яркому новому имени. Открытием «Большой книги» стал роман Мариам Петросян «Дом, в котором…», не получивший официальной награды, но привеченный читателями, голосовавшими в Интернете и не поленившимися там ознакомиться с огромным (960 страниц!) текстом (книга вышла одновременно с подведением итогов конкурса — М., Livebook / «Гаятри»). Букеровское жюри ввело в шорт-лист и тем самым актуализировало изданный мизерным тиражом роман Елены Катишонок «Жили-были старик со старухой…» (СПб., «Геликон Плюс»). Сердечно и поэтично рассказанная (местами — пропетая) Катишонок история о том, как семья донских староверов полвека обреталась у студеного балтийского моря, по-моему, одно из лучших сочинений в прозе уходящего десятилетия. Эпический тон словно бы бессюжетного (чисто хроникального) повествования, мягкий и не тривиальный юмор, трезвый (иногда и строгий) взгляд на обаятельных, но отнюдь не идеализируемых персонажей, вкус к бытописаню (но не к «умертвлению натуры» ради создания «очаровательных» картинок!), доброта без сентиментальности, изящная точность сущностно необходимых отсылок к пушкинским сказкам — все это рождает ощущение счастливой свежести, выхода за рамки привычных литературных (или как бы «антилитературных», ориентированных на «документальность») конвенций. Сходные чувства десять лет назад вызвал роман безвременно ушедшего Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени», переиздание которого, по-моему, крайне необходимо. Как и превращение странного раритета, каким является сейчас роман Катишонок, в издание, доступное обыкновенному читателю (посетителю книжных магазинов): сейчас книги этой днем с огнем не найдешь ни в Москве, где, по общему мнению, как в Греции, есть все, ни в Питере, где расщедрились на квазииздание. Впрочем, и на том искреннее спасибо!

Роман Петросян вызывает у меня куда более сложные эмоции. Раздражает и абсолютизация подростковых проблем, и культ «странностей», и мистические заморочки, и избыток физиологизма и жестокости в иных эпизодах. Раздражает, но… Как ни крути, а одолел я эту громадину очень быстро и не отрываясь. (Увидев книгу, изумился ее объему. Штудируя рукопись, я не предполагал, что текст настолько велик!) Точно так же (быстро и без передышек) читали (на моих глазах) «Дом, в котором…» мои дочери, одной из которых восемнадцать, а другой тринадцать лет. И обе отчетливо книгу одобрили. Такая «симфония» (увы, довольно редкая) весьма показательна. И свидетельствует о том, что мы имеем дело с незаурядным литературным событием.

Перечень удачных (помнящихся, радовавших, заставлявших думать) прозаических сочинений двумя позициями не исчерпывается. Тут необходимо назвать романы Олега Зайончковского («Счастье возможно» — М., «Астрель»), Романа Сенчина («Елтышевы» — «Дружба народов», № 3, 4), Олега Павлова («Асистолия» — «Знамя», № 11, 12), повесть Елены Холмогоровой «Граница дождя» («Дружба народов», № 7), «детскую» (но при этом очень даже взрослую) повесть Андрея Жвалевского и Евгении Пастернак «Время всегда хорошее» (М., «Время»), повести Максима Осипова «Встреча» и «Камень, ножницы, бумага» («Знамя», № 2, 7; наряду с печатавшейся прежде и отлично помнящейся публицистикой вошли в его книгу «Грех жаловаться», выпущенную присоседившимся к «Астрелю» издательством CORPUS), подборки рассказов Марины Вишневецкой (из цикла «Вещественные доказательства» — «Знамя», № 9; особенное внимание в канун Нового года обращаю на «Елочные шары») и Евгения Шкловского («Поражение Маклакова» — «Новый мир», № 8). Замечательно, что «Время» выпустило двухтомник Бориса Екимова: один том — «На хуторе» — отведен рассказам (в том числе совсем давним и потому незнакомым новому читателю), другой — «Прощание с колхозом» — очеркам. Не говорю уж о том, что издательство это завершило публикацию «Красного Колеса» в окончательной редакции — теперь публике представлено больше трети (одиннадцать томов) тридцатитомного Собрания сочинений Александра Солженицына.

Переходя на поле изданий классической словесности, рад напомнить, что к читателю пришли «Сочинения и переводы, как стихами, так и прозою» Василия Тредиаковского (СПб., «Наука», серия «Литературные памятники»; издание подготовила Надежда Алексеева), снабженное обширным научным аппаратом факсимильное воспроизведение «Од и елегий» Александра Сумарокова (М., «ОГИ»), «Избранные сочинения» Александра Измайлова (там же; творения славного баснописца, «подгулявшего Крылова», несправедливо нареченного «писателем не для дам», любовно собрал и откомментировал поэт Максим Амелин), очередной том («Стихотворные повести и сказки») Полного собрания сочинений и писем Жуковского (М., «Языки русской культуры»), переписка Жуковского с Авдотьей Петровной Елагиной (там же), свод писем Корнея Чуковского за 1926–1969 годы, которым завершилось его пятнадцатитомное Собрание сочинений (М., «Терра»)…

Отнюдь не только специалистов должно порадовать, что Юрий Манн довел до конца взвешенный и спокойный рассказ о трудах и днях великого писателя, славного отнюдь не только безвкусно отмеченным юбилеем, — «Гоголь. Завершение пути» (М., «Аспект пресс»), что Ирина Сурат свела свои статьи и этюды в книгу «Мандельштам и Пушкин» (М., ИМЛИ РАН), что выпущены материалы прошлогодней солженицынской конференции («Путь Солженицына в контексте большого времени. Сборник памяти. 1918–2008» — М., «Русский путь»), что Евгения Абелюк и Константин Поливанов одарили «просвещенных учителей и учеников» «Историей русской литературы» прошлого столетия (первый том — «Начало ХХ века»; второй — «После революций»). Так что, право слово, не такие уж мы убогие.

И наконец — главное. Кроме всего исчисленного, в уходящем году миру явилась едва ли не лучшая (и уж точно самая цельная и стройная) книга Тимура Кибирова — «Греко- и римско-кафолические песенки и потешки» (М., «Время»). Ее одной хватило бы на оправдание современной словесности. И мы еще чем-то недовольны?

Андрей Немзер

25/12/09