Но не тут-то было. Без трех копеек голливудская киношка требует драйва, саспенса и крутых сюжетных виражей. Уже к среде (24 декабря) солнце русской поэзии померкло перед солнцем русской политики. (Так назвал Петра Аркадьевича Столыпина не его официальный апологет, а «представляющий интересы» Пушкина единственный участвующий в шоу литератор, конструктор метризованно-рифмованных словесных блоков Юрий Кублановский. То ли не звали в мыльную оперу прочую пишущую братию, то ли — хочется верить! — хватило вкуса и душевного такта у тех, кто на деле связан с русским словом, отмежеваться от теледейства. В любом случае можно с облегчением признать: пронесло — на живой русской словесности этого пятна не будет.) Сейчас (25 декабря, вечер) Столыпин опережает Пушкина примерно на 17 500 голосов.

Зря что ли Никита Михалков брался как за продвижение Столыпина, так и за обязанности старшины присяжных? Зря что ли в недавнем интервью «Известиям» (живописуя битву при Союзе кинематографистов) нахваливал ведущего «именного» проекта Александра Любимова и утверждал, что пригодился бы тот в руководстве отреформированного союза? (Да, не киношник — зато человек хороший.) Зря что ли творец «Сибирского цирюльника» не только глубокий ум, отец русской чего-угодно-кратии, но и особа, приближенная к императору? (О чем сообщает при всяком удобном случае.) Пушкин, как объяснил дорогой Никита Сергеевич, нужен нам всегда (читай: и так при нас), а Столыпин — именно сегодня. И ему поверили.

Кто именно (добровольные выборщики или закулисные манипуляторы проекта) и когда (на последнем этапе или с самого начала шоу) пленился фигурой Столыпина — значения не имеет. Как и возможные истолкования прочих сопутствовавших проекту чудес. Почему «вдруг» на втором этапе «выборов» обвалилось прежде выявленное безусловное лидерство товарища Сталина? Каким образом среди двенадцати избранников не оказалось Высоцкого? Как взлетел — ненадолго и под самый занавес — на третью строчку Менделеев? (Сия отрадная чувствительным сердцам картинка имела место вчера вечером. Там и «корифей всех наук» торчал на седьмой позиции. Ничего, к утру туда сбросили великого ученого, зато Сталин — ученый «большой» и «в языкознании познавший толк» — занял почетное четвертое место, в затылок Александру Невскому. И впрямь, о каком порядке со стабильностью можно говорить, если святой благоверный князь не попадет в тройку медалистов?) Может, был изначальный уговор, а все прочее — инсценировка дискуссии. Может, в «час Х» включали «административный ресурс» для вколачивания одних голосов и аннигиляции других. А может, нашим голосовальщикам достаточно харизм присяжных говорунов. Что ж, Михалков точно круче всех. И поузнаваемей, и повострей. (Куда до него Кублановскому, у которого ничегошеньки, кроме заемных, а потому бессвязных «культурно-патриотических» штампов в загашнике нет — ни напора проводника из «Вокзала для двоих», ни шашки комдива Котова, ни удалого цинизма Паратова, ни увесистости Александра Третьего.) Только все эти «технические мелочи», все эти «честно — нечестно», «по правде — дурят», сути дела не меняют.

Суть же в том, что национальные культурные ценности никаким голосованием (хоть бы и четыреххвостным — всеобщим, прямым, равным, тайным; да к тому же — сверхчестным) определяться не могут. В любой стране (от Австралии до Ямайки) ценности эти становятся непреложными после долгого и зачастую трудного диалога культурных и духовных лидеров (отнюдь не только сегодняшних) и нескорого освоения его результатов народом — через школу, церковь, государственные и общественные просветительские институты. Там, где общественный консенсус достигнут, где культурная традиция — реальность, а не благое пожелание, проекты, вроде предложенного нам, суть в меру забавные игры. Отдающие пошлостью (ибо сама идея конкуренции великих людей принижает неповторимое величие каждого из них, ибо культура устроена принципиально иначе, чем спорт), но относительно безвредные. У нас — после семидесяти с лишком лет фальсификации истории, после бездумного «плюрализма» и постыдного отказа интеллигенции от просветительской миссии в 90-х, на волне сегодняшней реабилитации упырей — такой проект может быть либо провокацией свары, либо навязыванием общепримиряющей химерной идеологии.

«Западный» (если угодно — глобалистский) характер присущ как шоу в целом, так и прорисовывающейся установке на «нужного» победителя. Кто победил во Франции? Де Голль. А в исходном (с него все и обезьянничали) проекте BBC Черчилль одолел не только Бэкхема (там здравствующих королей гламура из игры не выводили), но и Шекспира. (Интересно, что бы сказал по этому поводу сам сэр Уинстон?) То есть символами этих стран признаны политики, избавившие их от грозящей или разразившейся катастрофы. Так что страсть к «чудесному спасителю» вовсе не «русская», а самая что ни на есть общечеловеческая. Разница в том, что, во-первых, Черчилль и де Голль свои миссии выполнили, а Столыпин — нет (и не только из-за выстрела Богрова), а во-вторых, что среди соперников Черчилля и де Голля не было ни тех политиков, из-за деятельности которых Англию и Францию пришлось спасать, ни прямых врагов британского премьера и вождя Сопротивления. У нас же Столыпин мирно соседствует с Николаем II (сильно мешавшим строптивому премьеру, намеревавшимся его отставить, от чего того «спасла» смерть, годами губившим дело Столыпина), и Ленин со Сталиным. Не говоря о том, что не только во Франции с Англией, но и в России имена Черчилля и де Голля известнее столыпинского. Что безусловно дурно. Но и плохо согласуется с финальным взлетом рейтинга премьера-реформатора.

Да мало ли что плохо согласуется в акции, равно озабоченной сытостью волков и жизнеспособностью овец. Если Пушкин, Достоевский и Менделеев ставятся на одну доску с палачами русской свободы и русского духа (когда сходный проект крутили в Германии, прошедшей как насильственную денацификацию, так и долгий путь раскаяния, там изначально был заложен запрет на имена Гитлера и Хонеккера), если Государь-Освободитель (вообще-то побольше Столыпина для России сделавший — на то он и царь был) занимает в списке двенадцати последнюю позицию, если о фальсификации голосования (не важно — имевшей место или грезящейся) говорят больше, чем о самом проекте, то не все ли равно, сколь ловко он скроен. И кого в итоге назначат «именем» России.

Да хоть бы (если голосовальщики либо авторы сценария за пятницу-субботу-воскресенье передумают) и Пушкина. Это ведь будет не тот Пушкин, что написал «Пророка» и «Из Пиндемонти», «Я вас любил…» и «На холмах Грузии…», «Повести Белкина», «Медного всадника», «Капитанскую дочку» и другие сочинения, от одних названий которых светлеет на душе. Как и Столыпин, если сомнительная честь достанется ему, будет не тем благородным, умным и мужественным человеком, которому не дали (царь и бездарная придворная камарилья не меньше, чем террорист Богров и вся революционно-бандитская шатия) уберечь Россию от срыва в бездну. Как и Менделеев и Достоевский или «не прошедшие отбора» Толстой, Мусоргский, Нестеров, Пастернак, Вавилов (да мало ли кто еще!), если бы выбор «собирательного Михалкова» пал на кого-то из них. Этот будет муляж, подменяющий свой светлый прообраз и застящий лица других — многих и многих — великих детей России. Что хуже — воздвижение такого идола или идола кого-то из преступников большой руки (Грозного, Ленина, Сталина или не дорвавшихся до финишной прямой Малюты, Нечаева, Троцкого, Берии) — судить не берусь.

26/12/08

Чудеса продолжаются

Издательство «Время» выпустило правдивую историю новогодних волшебников

В ту давнюю-предавнюю пору, когда будущий Дед Мороз еще не знал о том, что он могучий волшебник (и своего волшебного прозванья тоже не знал), он, Сергей Иванович Морозов, уже кое-чем отличался от своих родственников и знакомцев. Во-первых, он любил детей и умел угадывать их сокровенные желания. (Своих чад у Морозовых не было, а потому поначалу, в «доволшебную» эру, Сергей Иванович и жившая с ним душа в душу его жена Катя щедро одаривали сердечным теплом — и, конечно, чудесными гостинцами — многочисленных племянников и племянниц.) Во-вторых, Морозов охотно и выразительно рассказывал особенно любимому племяннику Ване то «про город», то «про работу». Город — это история, которая живет в зданиях, мостах, набережных, парках, в названиях улиц и площадей, когда-то выглядевших совсем иначе. (Морозов и его родня проживали в Петербурге, но сделай их судьба москвичами, нижегородцами, туляками или владимирцами, дядюшка наверняка живописал бы эти города не менее ярко. Когда-то в России была справедлива поговорка, что город — то норов, и в каждом обретались люди, умевшие любовно и детально «читать» его пейзажно-архитектурные летописи.) Работа — эта самая что ни на есть современность, бурно развивающаяся техника. (Морозов — инженер-трамвайщик; в начале 1910-х годов, когда мы знакомимся с будущим волшебником, такой специалист был фигурой более экзотичной и «авангардной», чем сейчас компьютерщик.) В-третьих, Морозов уверил своих маленьких родичей в том, что рядом с людьми существуют маленькие волшебные существа — охли (девочки) и птëрки (мальчики) — обычно невидимые, но иногда (если ты еще не стал взрослым) может и повезти…

Конечно, среди сверстников Морозова многие тоже любили детей, неплохо разбирались в истории, знали толк в технике, были склонны к забавным выдумкам. Некоторые даже в чудеса верили. Но Сергей Иванович и его верная Катя были наделены всеми этими свойствами одновременно (что случается редко), а каждое из них было на несколько градусов выше, чем у остальных (даже очень хороших) людей. Поэтому супруги, попав в рождественский сочельник 1911 года под совсем не простой снегопад в Косом переулке (был такой в Питере, но и Гарри Поттеру привет послать не возбраняется), внезапно стали волшебниками. Сергей Иванович понял это (с большим изумлением, сперва испугавшись за свое душевное здоровье) довольно скоро, к Рождеству 1912 года. (Тогда все его племянницы и племянники нашли под елкой совершенно немыслимые подарки, те самые, о которых попросили дядю Сережу после первого чуда: в предыдущее Рождество Ваня получил игрушечную железную дорогу, каких тогда не было ни в петербургских, ни даже в заграничных магазинах.) Понял, признал, что птëрки и охли (это они исполняют волю Морозова, прежде почувствовавшего, о чем действительно мечтает ребенок) ему не привиделись и принялся выполнять новые обязанности. Для чего потребовались новое имя (Дед Мороз), новое обличье (борода стала длиннее и гуще), новые одежда и снаряжение (тулуп, шапка, посох). А вот Катя догадалась, что и она волшебница много позже — когда елки с подарками, хороводами, угощениями, песенками, чтением стихов и прочими всем знакомыми радостями нежданно обрели права гражданства в стране, имя которой тогда подменяла свистяще-рычащая аббревиатура.

Перед тем, как известно, случилось много печальных событий — Первая мировая война, революция, война гражданская… Сергей Морозов от бед не прятался — он прошел огонь, воду и медные трубы, но остался жив. И Дедом Морозом остался. Ну а после милостивого разрешения елок (не на упраздненное Рождество, а на Новый год), которого не случилось бы без страстной детской жажды чуда, без памяти о добром прошлом (тревожащей иногда и стальных большевиков), без чародейства птëрков и охлей, без могучей доброты Деда Мороза, после этого настоящего чуда тоже случилось много всякого. В том числе — ужасного.

Обо всем этом рассказано в новой книге Андрея Жвалевского и Евгении Пастернак «Правдивая история Деда Мороза» (М., «Время»). История эта действительно правдивая, а получилась она такой потому, что соавторы внутренне похожи на своих героев. Они любят детей и знают, что заветные детские мечты — материя серьезная и достойная. Им дорога история Отечества, о которой они рассказывают без сусальности и фальши, не минуя и таких «недетских» сюжетов, как сталинский террор и блокада Ленинграда (глава «Очень страшный 1942 Новый год» написана с удивительным благородным тактом). Они доброжелательны к техническим игрушкам (включая самоновейшие) и не худо в них разбираются. Наконец, им по-настоящему дорого доброе волшебство. В предисловии сказано: «Дед Мороз существует! По крайней мере, пока в него верят.

Мы — верим».

И мы — те, кто уже прочитали «Правдивую историю…», и те, кому это удовольствие еще предстоит, — тоже верим. А потому, не дожидаясь 2013 года (им повествование заканчивается), надеясь на научные и технические достижения, которые помогают преодолеть временную нехватку волшебства, но зная, что всего важнее наши добрые чувства, мы вместе с шаловливыми, но мудрыми охлями и птëрками можем (должны) загадать желание: чтобы в Деда Мороза верили всегда!

И оно, конечно, сбудется. Хотя «албанский язык», который вынуждены теперь (в книге близкое будущее неотличимо от текущего момента) штудировать Дед Мороз со Снегурочкой, гораздо противнее, чем правила по употреблению буквы «ять», томившие гимназистов-первоклашек в давние-предавние времена, когда Сергей Иванович и Катя еще не знали, кто они на самом деле такие.

Андрей Немзер

29/12/08