Солженицын угадал замысел своей главной книги еще в юности. Но возвести грандиозный собор «Красного Колеса» было по силам лишь сложившемуся писателю, не только прошедшему сквозь войну, лагеря и смертельный недуг, но и уже претворившему свой жизненный опыт в несокрушимое Слово. Не рассказав о праведных мучениках Иване Денисовиче и Матрене Васильевне, не явив миру будни гулаговского «лимба» — шарашки и скрытые самопожертвования Володина и Нержина, не поведав о великой борьбе Костоглотова за жизнь и свободу, не отдав братского долга всем, кто сгинул на островах архипелага смерти, не восславив тех, чья душа победила колючую проволоку, Солженицын не смог бы создать великое (взывающее к медленному и ответственному чтению) повествованье о том, как революция на десятилетия совладала с Россией. Как не смог бы остаться при своей могучей вере в Отечество.

Он верил, что когда-нибудь сбросившая коммунизм (этого часа писатель дождался) и не погребенная под его обломками Россия, пройдя сквозь тяжкие, а то и мучительные годы выздоровления, станет собой. Не пародийным повторением «московского царства», «петербургской империи» и — тем паче — ленинско-сталинского ракового лагеря, но свободной, сберегающей народ, сочетающей обилье и порядок, душевно щедрой, миролюбивой и человечной страной. Россией, в которой не будет и в шутку ставиться вопрос о ее «единственном имени». Тогда вместе с другими (без подсказок известными) именами олицетворять нашу страну будут Иван Денисович, Матрена и хранитель Куликова поля Захар-Калита, Володин с его тверским дядюшкой, Нержин и его друзья по шарашке, Костоглотов и Демка, Воротынцев, Благодарев с Катеной, Варсонофьев и мальчики, дающие в проклятом апреле клятву «против всякой мерзости биться», Ксенья Томчак и Саня Лаженицын. И, конечно, сын их прототипов, чей день рождения — будем не только надеяться, но и по мере сил своих тому служить — в эту пору станет таким же светлым, торжественным и домашним праздником, как 6 июня — счастливый пушкинский день.

Андрей Немзер

11/12/08

Напоминание о необъятности

Издана книга бесед с переводчиками

В 2000-м году Елена Калашникова (тогда — дипломница Литературного института) попросила замечательного переводчика Соломона Константиновича Апта рассказать о себе, пути к переводу, литературных пристрастиях, контактах с издателями, методах работы, отношении к сделанному, современном состоянии искусства перевода, планах на будущее. Апт согласился. После беседы с ним, Калашникова, видимо, почувствовала, что наметившийся сюжет требует продолжения и сулит большие радости не только для нее. «Мне хотелось, чтобы читатель открыл не только неведомый для него переводческий мир, но и наконец-то увидел лица «невидимок». В 2001 году беседы начали регулярно публиковаться в сетевом «Русском журнале» — так продолжалось пять лет. Читать эти умно и элегантно построенные диалоги, полнящиеся живым интересом как к «высокому искусству» в целом, так и к решительно несхожим личностям мастеров, было приятно и вразброс. Сейчас же, когда они составили книгу «По-русски с любовью. Беседы с переводчиками» (М., «Новое литературное обозрение»), чувство благодарности автору (язык не повернется употребить здесь слово «интервьюер») резко возросло. Калашникова сумела проторить тропу в «неведомый мир» перевода, сделать его если не «понятным» (загадок и противоречий, разумеется, не убавилось, а прибавилось), то более близким стороннему наблюдателю.

Тут важен, в первую очередь, объем материала. В предисловии Калашникова печалится, что ей по разного рода причинам не удалось потолковать со многими достойными членами переводческого цеха — что, конечно, вызывает сочувствие. Но куда важнее то, что автору удалось разговорить восемьдесят семь художников слова. Если заметить (а внимательный читатель книги этого обстоятельства не упустит), что переводчики — люди, как правило, сложные, скорее чуждающиеся публичности, чем спешащие заявить миру о себе, то станет понятно, сколь сложная задача была Калашниковой поставлена и отлично решена. Не ограничившись узким кругом лиц (наиболее известных либо особенно лично приятных), Калашникова показала, сколь многообразна и конфликтна, казалось бы, тихая заводь «толмачества».

Среди собеседников Калашниковой и мастера, начинавшие переводить еще до войны (например, покойный Семен Израилевич Липкин), и те, кто приобщал русского читателя к иноязычным литературам в «золотые» для переводчиков 60–80-е годы, и молодые литераторы, дебютировавшие на наших глазах. Одни совмещают перевод с филологическими и иными гуманитарными штудиями, другие занимаются редактированием, третьи преподают (не обязательно искусство или теорию перевода). Кто-то переводит со многих языков, кто-то довольствуется одним, но зато свободно странствует по разным эпохам, кто-то сосредоточен на определенном культурном периоде, кто-то — на одной жанровой линии (к примеру, Сергей Зенкин работает только с французской «интеллектуальной эссеистикой»), кто-то — на одном писателе (характерно, впрочем, что Сергей Ильин не доволен, когда его аттестуют исключительно «переводчиком Набокова», а Елена Костюкович дает понять, что ее интересует не только Умберто Эко). Хотя поэтический перевод оплачивается куда скромнее, чем в позднесоветские годы, а цензурных препон для авторского самовыражения больше нет, претворение «чужого» в «свое» по-прежнему влечет крупных (и завоевавших место на Парнасе) поэтов — например, Максима Амелина, Марину Бородицкую (пользуясь случаям с удовольствием сообщаю о том, что в издательстве «Время» недавно вышла новая книга ее чудесных «непереводных» стихов — «Ода близорукости»), Ольгу Седакову. Да и Владимир Британишский, Дмитрий Волчек, Павел Грушко, Григорий Дашевский, покойный Илья Кормильцев, Григорий Кружков, Александр Ревич, Владимир Тихомиров, Михаил Яснов не могут восприниматься более-менее вдумчивым наблюдателем российской словесности как «только переводчики». Бывает, однако, и иначе: один из самых значительных современных русских поэтов (для меня — входящий в условную «первую десятку», и отнюдь не замыкающим) известен публике только переводами, оказавшими, однако, огромное и недооцененное еще воздействие на движение нашей поэзии второй половины ХХ – начала ХХI веков. Думаю, понятно, что речь идет об Анатолии Гелескуле.

Называя одни имена, невольно ощущаешь неловкость перед другими собеседниками Калашниковой, ибо ординарных персонажей в ее книге нет. Но как умолчать о том, что читателю дана возможность выслушать великого ушедшего филолога Михаила Гаспарова и универсальнейшего из русских гуманитариев Вячеслава Вс. Иванова, мудрую Наталью Трауберг (не знаю, как определить жанр ее непереводных сочинений, хотя уверен в их высоком значении), социолога и теоретика культуры Бориса Дубина, историка и филолога Веру Мильчину, экстравагантного критика (деструктора и конструктора «литературного процесса») Виктора Топорова, многим любезного прозаика Асара Эппеля, философа Сергея Хоружего, таких удивительных «собственно переводчиков» как Инна Бернштейн, Наталья Малиновская или Виктор Голышев?

При таком разнообразии лиц гарантирована разноголосица суждений. В книге идет напряженнейший заочный спор буквально по всем связанным с переводом проблемам. Одни мастера считают, что в принципе перевести можно все (но переводят крайне избирательно), а другие, что перевод в принципе невозможен (но профессию не меняют). По-разному оцениваются работы коллег и великих предшественников. Для кого-то «Божественная комедия» в переложении Лозинского — верх совершенства, а для кого-то — катастрофа. Та же история с Диккенсом от Ланна, Прустом и Рабле от Любимова. Даже на «Одиссею» Жуковского сыскался порицатель. Кто-то крушит всякую «теорию перевода» как дурную химеру, а кто-то сам ее строит. Кто-то старается обучать младших коллег, а кто-то почитает сие дело бессмыслицей. И так во всем. Но даже самые резкие высказывания в контексте книги не раздражают. Наверно, потому, что Калашникова тактично уравновешивает их другими мнениями, которые, быть может, взятые изолированно, показались бы «простодушными» или банальными.

Читая беседу за беседой, радуешься отчетливой неповторимости лиц, изобилию «переводческих» сюжетов, многообразию творческих стратегий. Но того сильнее еще одна радость. Разговоры переводчиков напоминают о том, сколь грандиозно целое мировой литературы, недоступное никому из нас (даже и в переводах), но все равно манящее в неведомую даль, обещающее новые интеллектуальные приключения, свидетельствующее, что мир Божий действительно велик.

Андрей Немзер

16/12/08

Проросший сквозь солнце город

Об «Электронной почте» Сусанны Чернобровы

«Удивительно, что самый прагматичный предмет на свете — компьютер породил самое фантастическое явление — электронную почту. Письмо доходит со скоростью взгляда. Ты просила “Новогоднее”. Оно для меня, как фильм “Ирония судьбы”, есть человек, который каждый год 31 декабря просит его прочесть». Этим письмом (конец декабря 2002 года) Сусанна Черноброва открывает свою — теперь обращенную не только к владелице таинственного адреса squirell@nowhere.com, но и к нам — «Электронную почту» (Иерусалим; М., «Гешарим»; «Мосты культуры») Облака в небесах — это брошенной елки скелет, / Это снег прошлогодний на башнях, сугробы, руины, / Облака над заливом застыли на тысячи лет, / Обнимаясь, как будто они города-побратимы. Залив в «Новогоднем» — рижский; читатель поймет это чуть позже, когда в электронных посланиях начнут возникать словесные и графические пейзажи латвийской столицы и взморья, зашелестят вдруг вспомнившиеся истории из второй половины ХХ века, а за ними потянется шлейф сюжетов из еще более отдаленного прошлого. Сусанна Черноброва выросла и долго жила в Риге. Теперь (с начала 90-х) она живет в пригороде Иерусалима. Первые attachment’ы «Электронной почты» — вид с кладбища на могилу пророка Самуила и стихотворение «Ханука», которому предпослан «реальный комментарий»: «В Америке елку в еврейских семьях, кстати, называют “Ханука Буш” — ханукальный куст. Чтобы не лишать детей радости».

Снег в лесу декабрьском, ветка горяча, / Ствол горит, как хануки первая свеча <…> В ярком танце хвороста куст — ханукия, / Лес — это последняя ханука твоя. // Все наречья смешаны, лес — смешенье дум, / Слышен плач на идише, на латышском шум. // Лед в твоем подсвечнике, слякоть, талый лед, / И над подоконником здесь, в Гило, встает // Ствол, свеча последняя, младший из огней, / Он на даче в Меллужи всех стволов светлей. Иерусалим, то слепящий белизной, то вспыхивающий ярким радужным семицветьем, непрестанно навевает латвийские воспоминания, а память об узких улочках Старой Риги, о дюнах и соснах, о совсем другом песке обостряет сегодняшнее зрение поэта и художницы. (Хоть автор и жалуется на «двойственность» профессионального статуса, но ведь иначе, правда, сказать не получается.) А потом ей открывается и еще один — безымянный, но совершенно реальный — Город. Нет цвета ржавее, чем алый. / Меня обнимают вновь / Черные руки каналов, / Вены моих городов. // Смотри, над крышами вечный / Есть город из городов / И лес, колтун бесконечный, / Прародина проводов. // Никто в том городе не был, / В лесу из воздетых рук, / Антенна — в твердое небо / Намертво вбитый крюк. // Там помнят зеленые песни, / Поют их, кому не лень, / Там свет — золотая плесень, / Которой покрылся день. // Но спутанные волокна, / Фальшивый зеленый цвет. / Планеты дальше, чем окна / Его, во вселенной нет. // Он город-герой, над морем / Его развеяли прах, / Проросший сквозь солнце город / Люби до рези в глазах. // Люби, тебе доведется / Однажды проснуться там…

Письмо за письмом («емеля за емелей»). Обрывки хроники домашней и хроники непрерывно идущей войны («Вчера в Гило слышала знакомые звуки выстрелов, но меня уверили, что это арабская свадьба. Непонятно только, кого с кем»), смешные и грустные (часто, если вдуматься, страшные) воспоминания о позднесоветской эпохе, оживающие тени родителей, наставников друзей — рижан, москвичей, питерцев, тартусцев, художников, поэтов, филологов, «путевые впечатления» (израильские, европейские, латвийские — теперь ведь можно и вернуться к неизменному родному заливу и сбросившему советские вывески городу), мини-рецензии, старые и новые фотографии…

«Деспотизм в Латвии был трехслойным, за короткий промежуток в 20 лет власть поменялась трижды. Мама рассказывала, как в 52-м они с приятельницей и сослуживицей — врачом Натальей Александровной Рябининой занимались уборкой на первомайском субботнике. Наташа была замечательная женщина, утешала маму во время «дела врачей»: «Все проходит, и это пройдет». Стирали пыль с портрета Сталина, он упал, стекло вывалилось из довоенной рамы. Плохо приклеенная фотография отлетела, под ней была газета, под той оказался Гитлер, а под ним — Ульманис. Молоденькие женщины осмотрелись в панике, не видел ли кто диверсии, и быстро повесили портрет на место». В тот раз — обошлось. Но не забылось — как расстрелы, депортации, посадки, опасливая жизнь старших евреев-интеллигентов европейской выделки даже и в «вегетарианские» времена, прорывы и судороги послесталинской эры и совсем недавние взрывы, обрывающие людские жизни. Например, водителя автобуса, который всегда задерживался на остановке, увидев торопливо мчащегося (опаздывающего) пассажира…

Обычная электронная почта — с новостями, шутками, тревогами, радостями, жалобами. Но и самые «домашние» сюжеты здесь вплетены в гобелен большой и жестокой истории, а то, что привычно зовется «политикой» поверяется каждодневной обыденностью. Наверно, иначе в Иерусалиме и быть не может. Но ведь и в Риге, кажется, все обстояло точно так же? Дело тут все же не в «обстоятельствах места и времени», а в даре сопряжения и тайновидения художницы и поэта, что завершает свой трехлетний эпистолярный роман поздравлением с некогда наступившим (теперь — истаявшим в истории) 2006-м. «С Новым годом! Что нас ждет в этом году? Четные года недолюбливаю». (В этом “суеверии” автор признается не один раз. А что ж говорить о годе високосном, с которым мы сейчас начинаем прощаться? — А. Н.) Все в этих письмах отсылает к той минуте юности, когда протокольный список на обороте коробки «Ленинград» вдруг зазвучал. «Врезался в память сразу, хотелось повторять его, как строчки стихов: синий кобальт, изумрудная зеленая, кадмий лимонный, сиена жженая, виридоновая, берлинская лазурь, краплак, марс прозрачный, пигмент голубой ф-ц, наполнитель…»