Меж тем на слово верить автору не получается. Вот и задумываешься о перспективах двух героев — покинувшего зону супермена и писателя, завершившего заветный роман. Понятно, кто гляделся «победителем» в 1989 году. В близящемся 2009-м куда выше шансы у его, казалось бы, навсегда поверженного конкурента. Хотя едва ли Андрей Волос имел это в виду, выстраивая свой вопиюще противоречивый роман — местами поверхностный, местами грациозно дрейфующий прочь от действительно трудных вопросов, местами откровенно ориентированный на голливудскую завлекаловку, местами просто неряшливый, но сущностно нацеленный на серьезное осмысление нашей истории. И потому требующий обдумывания и взывающий к спору.

Андрей Немзер

14/11/08

Насчет поэтов

Вышла первая книга «фетовского» тома «Литературного наследства»

«Насчет нас — поэтов, вынес я одно несокрушимое убеждение, что никого из нас Святая Русь не знает и знать не хочет, — что всех наших так называемых поклонников следует считать десятками, много-много — сотнями, и что все они — капля в море <…> Имена и лица еще могут интересовать у нас нашу так называемую интеллигенцию — но вовсе не русский народ, для которого нажившийся кулак или урядник имеет во сто раз больше значения, чем Майковы, Феты и даже Некрасовы <…> В России могут быть популярными Царь, Великие Князья, полководцы вроде Суворова, Кутузова или (в последнее время) Скобелева — да еще лица духовные вроде отца Иоанна Кронштадтского — но не писатели, а тем паче поэты <…> Поезди по России, и ты проедешь сотни деревень и сел, где не слыхивали о каком-то Пушкине». Так 16 августа 1889 года писал Яков Петрович Полонский своему давнему другу Афанасию Афанасьевичу Фету, и справедливость его горьких строк бесспорна. Ибо и это письмо, и сотни других писем великого Фета и его отнюдь не заурядных корреспондентов пришли к публике только сейчас, когда прошло больше ста лет со дня кончины Фета (1892). Увы, публикации из огромного эпистолярного корпуса Фета и переиздания его замечательной прозы (очерковой, мемуарной, критической) приняли более-менее систематичный характер лишь к концу 1990-х. Издание полного собрания сочинений и писем движется тихо (с 1999 года вышло лишь четыре тома) — и не по вине исследователей. При советской власти публикациям и серьезному изучению наследия великого поэта мешали политика с идеологией, теперь — «экономические сложности», приятно маскирующие общественное равнодушие. О какой «духовности», «национальной гордости» и «особом отношении к культуре» можно говорить, если Карамзин, Жуковский, Фет, Полонский, Бунин, Сологуб (список можно продолжить) у нас с пристойной полнотой попросту не изданы?

Словом выход первой книги 103-го тома «Литературного наследства» — «А. А. Фет и его литературное окружение» (М, Институт мировой литературы РАН) — очередной грустный праздник, когда к восторгу от открывшегося чуда примешивается жгучее чувство стыда. В ноги «просвещенное сословие» должно поклониться ответственному редактору тома, замечательному архивисту, текстологу, историку Татьяне Георгиевне Динесман, выдышавшей и вытянувшей эту грандиозную книгу. (Уж побольше тех, что уже отмечены и еще будут увенчаны всякими разноцветными премиями.)

Потрясает уже первое из публикуемых писем — юный Фет поздравляет с Рождеством своего университетского профессора, поэта и критика С. П. Шевырева: «Русские не оставляют карточек, а просто Христославят. Вот я крещусь на все стороны и начинаю». Далее следует чудесное рождественское стихотворение «Ночь тиха — по тверди зыбкой…», а затем поэт вздыхает: «Прекрасно. Но я? Что я? и проч.

«Взгляни в лесу на Бегемота!». Сталкивая рождественское умиление с чуть измененной строкой ломоносовской «Оды, выбранной из Иова», Фет выявляет тот глубинный духовный конфликт, что пройдет сквозь всю его жизнь, — причастность вере в поэтические мгновения и рациональное (трагическое) отрицание Бога. Эта «двойственность» Фета будет предметом раздумий Полонского в письмах другу юных лет, а потом отзовется во многочисленных философских и филологических прениях.

До нас дошли лишь четыре письма Фета Шевыреву. Три других публикации гораздо объемнее. В книге печатаются 56 писем к ближайшему другу (а потом и мужу сестры Фета) Ивану Петровичу Борисову; подготовлены они Г. Д. Аслановой (ей были прежде опубликованы письма Фета невесте — Марии Петровне Боткиной, она же начала дело возвращения в культуру «деревенской» прозы поэты) — и И. А. Кузьминой. 200 позиций в переписке Фета с Василием Петровичем Боткиным, тончайшим ценителем всех искусств, далеко не в полной мере реализовавшим на письме свой дар, автором лучшей прижизненной статьи о поэзии Фета, шурином поэта. Этот сложнейший корпус выведен из архивных потемок Юлией Павловной Благоволиной (1928–2005), увы, не увидевшей в печати своей заветной работы, равно восхищающей филологической филигранностью и удивительным тактом, художническим проникновением в душевный склад каждого из участников многолетних «письменных» разговоров — Фета, его жену и Боткина. (Ю. П. осуществлена так же публикация двух черновиков писем Фета к Тургеневу, вносящая важные коррективы в непростую историю взаимоотношений корреспондентов.) Наконец, преписка с Полонским (ее готовили Т. Г. Динесман и М. И. Трепалина) насчитывает 234 текста, большая часть которых (218 писем) приходится на закатную пору: в 1874 году былые друзья рассорились на целых тринадцать лет, по примирении (1887) эпистолярное общение обрело завидную регулярность и редкостную смысловую насыщенность.

Ранние письма к Борисову (1846–52) позволяют почувствовать, как давалась Фету военная служба: безденежье, неукоснительное исполнение офицерских обязанностей, скудость общения в провинциальном мирке (но и приязнь к сослуживцам), оторванность от литературного мира, мытарства с изданием сборника стихов, безнадежная любовь бедняка-офицера к бесприданнице Марии Лазич, оборванная ее смертью (и долгие годы продолжавшая мучить Фета, отозвавшаяся во многих его стихах). В переписке с Боткиным равно интересны сюжеты «домашние» (не только Фету, но и его избраннице довелось пережить любовную трагедию, будущее соединение Фета и Марии Петровны и радовало, и тревожило ее старшего брата, позднее очень тесно сблизившегося с зятем и стремящегося — не вполне успешно — обрести в семействе Фета «свой дом») и литературные (например, намерения Фета и Льва Толстого создать в 1857 году полноценный — свободный от политики и склоки — литературный журнал, редактором которого они надеялись увидеть Боткина) — в обоих случаях весьма важна точная расстановка акцентов в комментариях. Переписка же с Полонским — это, прежде всего, страстный разговор несхожих поэтов, ценящих друг друга, но и ревниво оберегающих собственную неповторимость. Фет судит о стихах Полонского на диво точно, умея вычленить в пестром массиве опусов своего друга — да и в отдельных его стихах — собственно «полонское» начало и отделить его от общих ходов и частой у Полонского небрежности. Полонский, восхищаясь Фетом, то и дело предостерегает его от лирических «дерзостей», а жалуясь на недостаток творческой силы, упорно держится своей — в общем-то эклектичной — манеры. Эти поэтические нестыковки наглядно выражают разноту личностей — цельного, упрямого, бешено страстного (даже и в покое) Фета и зримо толерантного, смирного и нервно самовлюбленного Полонского.

Различия, однако, не отменяет общности: оба не мыслят себя вне поэзии. И хотя среди прочих представленных в томе корреспондентов Фета поэтов нет, то же можно сказать и о них. Потому так естественны во всех письмах цитаты (часто в шутливой огласовке) из Пушкина, Лермонтова, Тютчева. Потому Фет, жалуясь Борисову (24 октября 1858) на разную неурядицу, использует оборот из IX главы «Мертвых душ»: «…когда чепуха, белиберда, Андроны едут, тогда духовная работа прощай». Потому он может начать письмо Полонскому (20 декабря 1889) четверостишьем из далеко не самого известного мадригала всеми (но не поэтами!) забытого тогда Баратынского («Неизвинительной ошибкой…») и уверен, что адресат узнает строки об «угоднике постоянном», мечтающем «Быть с вами запросто в диванной, / В гостиной быть у ваших ног».

Эта вовлеченность в поэзию вовсе не противоположна обыденной жизни: Фет — хозяин, Фет — публицист, Фет — семьянин, Фет — защитник классического образования, Фет — строгий судья современности, Фет — гордящийся своим камергерством (а все эти ипостаси открываются в его эпистолярии) не закрывают великого поэта, но дают ощутить единство завораживающе грандиозной личности. Читая письма Фета и к Фету, думаешь не о дешевой антитезе «быта» и «песни», но об их таинственном единстве. Том единстве, которое мы привычно игнорируем (судьба литературного наследия Фета — тому одно из свидетельств) и без действенного осознания которого всем нашим «инновациям» и «традициям» грош цена.

Когда увидит свет вторая книга фетовского тома (переписки с Л. Н. и С. А. Толстыми, Страховым, великим князем Константином Константиновичем), одному Богу известно.

Андрей Немзер

24/11/08

Премируем, издаем, презентируем и даже читаем

За финалом «Большой книги» последовало открытие ярмарки non/fiction

Начало серии зимних литературных торжеств было положено 25 ноября в Доме Пашкова, где чествовались лауреаты премии «Большая книга». Премией «За честь и достоинство» Совет попечителей почтил Александра Исаевича Солженицына, вручал ее замечательный режиссер Юрий Петрович Любимов, принимала — Наталья Дмитриевна Солженицына. Денежная составляющая награды будет переведена в легендарный Фонд Солженицына, где соединится с мировыми гонорарами за «Архипелаг ГУЛАГ» — средства фонда, как известно, идут на воспомоществования бывшим политическим узникам. В короткой речи Наталья Дмитриевна напомнила, что Солженицын всегда полагал честь и достоинства не некими особыми, не всем присущими дарами (как храбрость), но важнейшими свойствами всякого не утратившего лица человека. Если за честь и достоинство могут вручаться награды, то не все ладно в нашем королевстве, — заметила вдова великого писателя, и пожелала всем нам дожить до такого времени, когда честь и достоинство станут естественной нормой.

Возвращаясь в привычное сегодня, должно признать: третий сезон «Большой книги» завершился не хуже, чем два предшествующих. Как и ожидалось многими, первую премию получил Владимир Маканин за роман «Асан», а вторую — Людмила Сараскина за биографию Александра Солженицына. Могло бы получиться и наоборот, но сути дела рокировка бы не поменяла. Роман Маканина и исследование Сараскиной получили весьма различные оценки (к сожалению, вплоть до провокационно-скандальных), но масштаб этих работ был ясен даже их неуступчивым противникам (клокочущая в «отрицательных отзывах» обидчивая ярость — тому наглядное подтверждение). Не стану повторять того, что писал при появлении этих незаурядных сочинений (см. «Время новостей» от 1 сентября и 8 апреля) — могу лишь еще раз порадоваться за их авторов.

Не стало неожиданностью и то, что на третье место вышел трактат Рустама Рахматуллина «Две Москвы, или Метафизика столицы». По итогам читательского интернет-голосования он вообще был лидером (кроме опыта мистического москвоведения, фаворитами голосовавших стали сборник повестей томского прозаика Владимира Костина и биография Солженицына). Это значит, что публика тянется к «литературе факта» или ее имитации, каковой, на мой взгляд, является интеллектуальная фантастика знатока и защитника древней российской столицы. Любовь автора к нашему все еще прекрасному многострадальному городу вызывает глубокое уважение, основательность его знаний сомнению не подлежит, и если лично меня это тягучее, ритмично пугающее читателя, изобилующее как стилевыми, так и «сюжетными» красивостями эссе не слишком захватывает, то есть и другие мнения. Достаточно сказать, что награждение Рахматуллина радостно приветствовали такие несхожие и вне сомнения компетентные и яркие критики, как Ирина Роднянская и Александр Гаврилов, оказавшиеся моими соседями на церемонии в Доме Пашкова.

Так что все у нас почти замечательно. Отдаться же ликованию не дает всего одно обстоятельство — за премиальной чертой остались прекрасные мемуары Руслана Киреева «Пятьдесят лет в раю» (о них см. «Время новостей» от 14 октября). И сколько ни повторял я про себя, что мяч круглый, поле длинное, пряников сладких всегда не хватает на всех, а книги не ради премий пишутся и не наградными суммами оцениваются, чувство досады уходить отказывается. Нет, я вовсе не хочу отнять приз у кого-либо из тройки финалистов и отдать его Кирееву… Я хочу другого — чтобы мудрую, печальную и человечную книгу Киреева узнало как можно больше достойных ее читателей. Чтоб его благородный голос был расслышан. И чтобы писатель это почувствовал. А премия… Нет, не получается рукой махнуть (мол, не в деньгах счастье) — понимаю, что по-дурацки выгляжу, но мне обидно.

Подзабытое, признаюсь, чувство. И думаю, не скоро оно вновь меня посетит, хотя премий в ближайшие дни раздадут чертову тучу. Мы ведь до воскресенья гуляем на Десятой Международной ярмарке интеллектуальной литературы non/fiction, обращающей Центральный дом художника в площадку для материализации духов и раздачи слонов. Тут и «Человек книги», и новоучрежденный (Фондом Дмитрия Зимина «Династия») «Просветитель» (за научно-популярную литературу), и нестареющая авангардная премия Андрея Белого, и изысканные французские дары (премии Ваксмахера и Леруа-Бойе)… И еще кого-нибудь кто-нибудь наверняка наградит. А минует ярмарка — настанет (3 декабря) час Русского Букера…

Пока же ЦДХ гудит в обычном non/fiction режиме. Топ-лист (лучшие книги года) встречает посетителей уже в вестибюле. На втором этаже демонстрируются чудеса книжного антиквариата. На третьем — главная экспозиция. Организаторы весело рапортуют: если на первой non/fiction было 40 участников, то теперь — 340. Из 22 стран. (Почетный гость — Финляндия. О чем и оповещает слоган «Горячие финские книжки уже тут».) И площадей освоено в пять раз больше, чем в баснословную пору первого интеллектуального базара. И хотя рекорд посещаемости (за всю историю ЦДХ) был установлен в прошлом году (12 500 посетителей за день), но предела совершенству нет, а потому ждите новой головокружительной цифири. И кризис мы одолеем, читая не какую-нибудь попсу, а самые лучшие на свете интеллектуальные бестселлеры.