Принявшись за критику примерно в одно и то же время, мы с Агеевым много спорили. В начале 90-х — публично и резко, потом — по большей части приватно, добродушно перемигиваясь (мол, знаю, что ты сейчас скажешь — и как не надоело?), но «не поступаясь принципами». Не знаю, что значили эти споры для Саши, а мне они были очень дороги. Расходясь с Агеевым по «последним вопросам» (или в оценках конкретных литературных новинок), я не сомневался ни в его искренности, ни в его бескорыстии, ни в его внутренней свободе. Тем большей радостью были наши (не столь уж частые) схождения — например, в давней любви к Томасу Манну или в приязни к сегодняшней прозе Леонида Зорина и Евгения Шкловского. Агеев «заставлял» меня перепроверять вроде бы сложившиеся вердикты — много кого из современных нелюбезных мне писателей я перечитывал, дабы уразуметь, что же находит у них Агеев.
Хочется верить, что из статей, очерков, рецензий, реплик Александра Агеева сложится большая (и нужная) книга, что книгу эту будут читать не только друзья и коллеги Саши, что роль его в истории русской словесности рубежа веков будет достойно осмыслена, что напишут о нем и воспоминания, и аналитические работы…
Но это — потом. А сейчас просто больно. Потеряли не только изумительно одаренного, но и редкостно мужественного и совестливого человека. Мы потеряли настоящего русского интеллигента. (Услышь Саша о себе такое, наверно, хмыкнул бы — а может, и нет. Он цену знал и своему сословию, и своему цеху, и себе самому.) Потеряли не только изумительно одаренного, но и редкостно мужественного и совестливого человека.
Светлая ему память.
17.07.2008.
Но кто мы и откуда
К девяностолетию Раисы Орловой
Осенью 1956 года компания московских интеллигентов яростно спорит о романе Дудинцева «Не хлебом единым». Одни печалятся: дети, читая Дудинцева, перестанут уважать родителей, учителей и советскую власть. Другие утверждают, что роман как раз поможет возродить настоящую — разрушенную Сталиным — власть советов. Дискуссию, чреватую ссорой, прерывает телефонный звонок — у одного из гостей родилась дочь. Через двадцать лет празднуется ее день рожденья, кто-то из старших вспоминает старинный спор, виновница торжества и ее друзья-сверстники удивленно спрашивают: «А кто такой Дудинцев?».
«Мы стали рассказывать, а молодые люди не могли понять, чем именно такой невинный “производственный роман” мог волновать их родителей. Мы и наши ровесники <…> пытались объяснить, что это значило для нас, почему мы надеялись, что такие книги могут улучшить жизнь в нашей стране».
Раиса Орлова рассказывает эту историю совсем не для того, чтобы столкнуть «отцов» и «детей». О молодых собеседниках она пишет с симпатией, о стычке 1956 года — с легкой иронией, а роман Дудинцева отнюдь не возвеличивает. Она просто знает, что роман этот — был и в свою пору много значил. Вне зависимости от того, как обошлось с ним строгое время и сколько человек помнят фамилию автора. Итоговая книга Орловой и Льва Копелева (из нее и почерпнут «дудинцевский» сюжет) называется «Мы жили в Москве. 1956–1980». Жили, надеялись, ошибались, радовались, работали, спорили, мучились, горевали. Менялись и оставались собой. Были. Мы — это, прежде всего, ведущие диалог авторы, но не только. Мы — это неформальная общность очень несхожих людей, трудно и по-разному выходивших из советского морока. Эпиграфом соавторы поставили концовку «Свидания» Пастернака — великих стихов о великой любви: Но кто мы и откуда, / Когда от всех тех лет / Остались пересуды, / А нас на свете нет…
Боюсь, что вариант «вопроса 1976 года» у ряда читателей возникает и сейчас. Ну да: А кто такая Орлова? Есть ответы справочников и энциклопедий. Раиса Давыдовна родилась в 1918 году, закончила МИФЛИ (легендарный «красный лицей») в 1940, занималась преимущественно американской литературой ХХ века (книга «Потомки Гекльбери Финна» вышла в 1964 году), написала для серии «Пламенные революционеры» повесть о борце с рабством Джоне Брауне «Поднявший меч» (1975). В 1956 году стала женой недавнего зека германиста Льва Копелева и разделила его судьбу — вплоть до вынужденного отъезда из страны (1980) и вскоре последовавшего лишения гражданства (1981). В годы изгнания появились ее книги «Воспоминания о непрошедшем времени» (1983), «Двери открываются медленно» (1984), «Хемингуэй в России. Роман длиною в полстолетия» (1986). Тогда же продолжалась работа над начатым еще в России (1974) исповедально-мемуарным повествованием-диалогом, отечественное издание которого увидело свет в 1990 году.
Эта ясная, печальная и удивительно добрая (хотя речь идет в ней о тяжелых временах) книга и дает настоящий ответ на вопрос о том, кем была (и осталась) Раиса Орлова. В самом начале, вспоминая первые послесталинские годы, Орлова пишет: «Люди тянулись друг к другу. Образовывались как бы клетки новой общественной структуры <…> В квартирах, а тогда еще комнатах коммунальных квартир, у столов, заставленных разнокалиберной посудой, за едой, которая чаще всего сводилась к водке с селедкой и винегретом, а потом к чаю с печеньем, происходили многочасовые роскошные пиршества мысли, создавались и оспаривались теории, ниспровергались старые авторитеты, утверждались новые». Чуть ниже Копелев замечает: «…домашние кружки <…> преобразовывались в салоны. Это старое слово стало обиходным сначала шутливо, а потом и всерьез <…> В 60-е да и в 70-е годы таких салонов возникало все больше, но они становились более замкнутыми.
Однако в некоторых домах, в том числе и в нашем, сохранялся дух открытых кружков ранней оттепели.
Мы еще дышали им в последние дни, прощаясь с Москвой».
Кажется, в этом суть. Орлова была хозяйкой и хранительницей открытого — свободного — дома, дома, который был по-настоящему своим для многих писателей и художников, правозащитников и диссидентов, правдолюбцев из провинции и властителей дум с мировой известностью, «отцов» и «детей». Дабы держать и вести такой дом, необходимы были и смелость, и внутренняя твердость, и отзывчивость, и душевная щедрость. Та самая щедрость, что движет просветителем-гуманитарием, который не может не рассказать о захватившей его книге или картине, что равно противостоит полицейскому «запретительству» и высокомерному снобизму. Наделенная даром восхищения, Раиса Орлова, кажется, не могла таить обретаемые духовные богатства при себе. Дом и мир не были для нее антонимами: отсюда азарт работ об американской литературе, отсюда любовь к публичным лекциям (от которых «сомнительная» Р. Д. была безжалостно отрешена), отсюда борьба за превращение рукописей в книги и энергичное распространение самиздата. Отсюда органическое сочетание «западничества» и «почвенничества».
Впрочем, обо всем этом гораздо лучше рассказано в книге «Мы жили в Москве». А я ограничусь двумя цитатами. В 1979 году Орлова писала Генриху Беллю: «…я шарила по книжным полкам — что взять с собой на несколько дней? Взяла “И не сказал ни единого слова” (ранняя повесть Белля. — А. Н.).
Едва нырнула — окружающий мир перестал существовать… Изредка доносился голос Левы:
— Почему ты плачешь?
— Ничего не хочу, только чтобы Кэте и Фред снова были вместе…
В письме это получается прямолинейно, неправдоподобно, но, Генрих, это почти стенографически точно».
А вот как она рассказывает о том, что чувствовала, когда казалось, что путь домой закрыт навсегда: «…мало кто понимает, что там, в Москве, остался весь мой мир. И на расстоянии, в безнадежном удалении он становится еще милее, высветляется.
В первые месяцы после того, как нас лишили гражданства, казалось, я сойду с ума».
Формально речь идет о совсем разных материях. Но голос-то — один и тот же.
Андрей Немзер
23.07.2008.
Думать будет дядя
О романе Алексея Слаповского «Пересуд»
Пятеро заключенных доставлены в Москву на пересуд. Сцепление дурацких накладок позволило им совершить побег: из-за нехватки машин пятерых засунули в один «воронок»; одному зэку не достало наручников; сопровождающий — второго не нашлось — страдал клаустрофобией и потому сел в кабину водителя; замок держался на соплях… Дать деру были настроены лишь трое, но один из них — матерый убийца — так глянул на сомневающихся, что те послушно выпрыгнули из «воронка». Не позволил пахан своим невольным спутникам и разбежаться в разные стороны: дескать, лохов быстро переловят и они наведут на след. (Каким, интересно, образом?) У него другой план: «распыляться» надо, отъехав подальше от Москвы. (Почему подельники в таком случае станут менее опасны? Об этом расчетливый негодяй не думает. Или очень даже думает, а остальным не приходит в голову, что «лидер» запросто с ними поочередно разделается?) Находятся деньги (у одного из беглецов, бывшего олигарха, есть заначка), на вещевом рынке закупается цивильная одежонка, пять зэков, глядящиеся обычными работягами, садятся в междугородний автобус. Меж тем милицейское начальство в панике: кроме олигарха и закоренелого бандита, бежали маньяк, дембель, перестрелявший полдеревни (а почему они гуляли на свадьбе изменившей ему невесты?) и лихой автоугонщик. Перехват организован так же, как перевозка: преступники легко обезоруживают зашедшего в автобус проверять документы милиционера, четырнадцать пассажиров и два водителя (дядюшка за рулем, обаятельный племянник поначалу так дрыхнет, что и не замечает случившегося) становятся заложниками.
Ясно, что роман Алексея Слаповского «Пересуд» (М., «Эксмо») строится по многажды отработанной голливудской модели: экстремальная ситуация и реакция на нее обычных людей, выдернутых из разных возрастных и социокультурных групп. Характерная «типажность» разнокалиберных персонажей (не только заложников, но и преступников) работает на «притчевое» прочтение текста. Когда пахан, решив оттянуться, устраивает «пересуд» (сперва заставляет пассажиров признать захватчиков невиновными, а потом вытягивает из них признания в преступлениях, подлинных или сходу придуманных), мера притчевости (а стало быть — условности) возрастает.
Невероятная игра случайностей постоянно усиливается. Захваченный преступниками автомат, под дулом которого вершится их злобный и бессмысленный кураж, в итоге оказался не заряженным. Стреляет (не один раз, и результативно) совсем другое (принадлежавшее одному из пассажиров) ружье, что должно было помочь несчастным пленникам. Поражение зэков (из-за происшествия с автоматом их удалось скрутить) ничего не меняет — среди пострадавших находятся желающие отыграться, шоферу запрещают остановиться, закручивается новый глумливый «пересуд», вновь льется кровь. Финальное «освобождение» заложников проходит столь же антипрофессионально, как послужившее причиной страшного инцидента этапирование (четверо убитых, двое тяжело раненных, не считая троих сознательно угробленных беглецов и тех, кто погиб прежде). Идущая с самого верха команда «главное — не упустить Федорова» (раскулаченного экс-олигарха, чья гибель вызовет международный скандал), спустившись по лестнице инстанций к исполнителям (переспрашивать начальство не положено, невольно запускается игра в «испорченный телефон»), понимается с точностью до наоборот («— Зачем он им живой? Он им кровь портит все время. — Вот заразы. — А то. Политика!»). Женщина, которую пуля настигла первой, за несколько часов до штурма, вопреки уверенности персонажей и читателей, не умерла, а лежала все это время без сознания…
Странным образом, однако, и бьющая в глаза «притчеобразность» истории, и ее агрессивная абсурдность работают не на условность, а на достоверность повествования. И не в том только дело, что память услужливо предлагает целый ворох не менее зловещих, алогичных, словно бы специально для морализаторства придуманных, но, по сути, совершенно реальных (всей стране известных) сюжетов. Ну да, наверно, Ходорковского и Чикатило (их чертами наделены два персонажа Слаповского) в один «воронок» все-таки не законопатят… Хотя кто их там разберет… В этом (нашем общем) недоуменном пожимании плечами и разгадка. Мы привыкли, что случиться может все. Ибо просчитать следствия своих речей и деяний не может никто. (Уповая на лучшее, в скобках добавлю малахольно-сентиментальное «почти».) И относится это не только к представителям силовых структур и уголовного мира. Бессмыслица организует каждодневное бытие подавляющего большинства персонажей Слаповского. Абсурд для них начался много раньше, чем они расселись в злосчастном автобусе — абсурд (воспринимаемый как норма) их туда и привел.
Эпиграфом к роману Слаповский поставил строки Тимура Кибирова: «Это ведь, милая, про каждого из нас — / виновен, но невменяем». Боюсь, без контекста (который Слаповский-то безусловно держит в уме) они читаются не вполне точно. Что ж, напомню: «С тихой ненавистью просматривая / очередной голливудский блокбастер <NB! — А. Н.> <…> был поражен точностью и безусловностью / юридического определения / невменяемости: // неспособность отличать Добро от Зла / и непонимание последствий своих поступков». Одно подразумевает другое. Глупость (неизбежно оборачивающаяся ужасом) намертво сцеплена с внутренней готовностью признать резоны Зла. Зло способно гнать своих рабов в ад (не только загробный, но и посюсторонний — сами его обустроят), потому что «прагматичные» и «рациональные» слуги князя мира сего не умеют не то что думать, на два хода вперед считать.
Выходит, прав был пахан, устроивший пересуд в автобусе? И товарищ Сталин, мысленный безуспешный спор с которым ведет один из пассажиров, трогательный юноша, тщетно пытающийся «оправдать» (и утвердить) Добро? Выходит, нет разницы между схваченным маньяком и потенциальным насильником, которому просто не довелось разгуляться? Это только на первый взгляд у каждого зэка особая стать, каждый вольняшка — на свой манер. А приглядишься — увидишь, как похож злобный упоенный собой хам из пассажиров на пахана (да и на маньяка), а угонщик — на младшего из шоферюг… Все одним миром мазаны, одной готтентотской моралью живут: у меня коров угнали — плохо, я коров угнал — замечательно. Остается признать этот дьявольский вердикт, ибо «сюжетных» опровержений на него в романе нет. Разве что обмен репликами между шоферами незадолго до финала: «— Я переворачиваюсь <неразбериха разрядит ситуацию, милиция рядом и об этом замысле оповещена. — А. Н.> <…> А то сейчас будет гора трупов. — Постой. Видишь, какой скат? Трупов еще больше будет». Младший, что хотел скувырнуться в кювет, при штурме выживет. Старший, вроде бы куда менее симпатичный, погибнет.