АНДРЕЙ НЕМЗЕР
НЕМЗЕРЕСКИ. 2008 год
Проверенные люди
Не надо думать, что редакции литературных журналов только премии раздают (см. «Время новостей» от 17 января), — они еще и работают. Сегодня к читателям уже пришли январские номера «Дружбы народов», «Знамени» и «Нового мира». Все три журнала открываются «козырными» поэтическими выступлениями: в «Дружбе народов» — Геннадий Русаков, в «Новом мире» — непременный Александр Кушнер, в «Знамени» — Максим Амелин.
Подборка Русакова называется «Проверенные люди в стороне подлинный смысл этого заголовка, можно да и должно применить его не только к трем поэтам, которым редакции поручили задать главную мелодию, но и к их коллегам, также представленным на страницах первых в 2008 году журнальных книжек. И если Борис Ильин («Новый мир»), по слову представляющего его публике собрата, поэт «чрезвычайно молодой» (действительно, всего 22 года) и пока нераскрученный, то рекомендатель, уже давно вошедший в силу Максим Амелин, не жалеет высоких слов, дабы убедить нас: все проверено.
«Стихам Бориса Ильина <…> свойственно то редкое равновесие двух противоположно направленных стихий (не могу представить появления в стихах Амелина стихий, куда-то направленных. — А. Н.) — равновесие звучащего смысла, когда духовные поиски не отменяют формальных экспериментов, а стилевое разнообразие не мешает сохранять внутреннюю цельность». О «духовных поисках» судить не берусь (для того мне девяти стихотворений мало), а формальные эксперименты, на мой вкус, лишены «экспериментальности». Возможно ли взгляду быть с куполом в ссоре?/ Под сводом дым ладана солнцем зажжен./ И воздух, клубясь, полыхает в соборе,/ Где венчано столько мужей и жен. Мучительно спотыкаешься, бредя сквозь «под-дом-дым-дан» второй строки, но вдруг оказывается — ничего страшного, аллитерационная агрессия отменяется, воздух полыхает мягко (и припахивает чем-то усредненно мандельштамовским), а пропуск слога в четвертой строке кажется не приемом даже, а простой небрежностью. Умом понимаешь, что быть такого не может, что не велика хитрость метр выдержать, что ритмический курсив на этом самом «мужей и жен» нечто знаменует. Только — что? И певчие вывели несколько ноток,/ Высоких, старинный распев творя… Ага, смекаю: поэту надо вырваться из тенет пастернаковского «Лета», вот он и усекает приставку в предсказуемом «сотворя». И всякий треск пламени краток и кроток,/ Пред тайной закрытого алтаря. Повторение — мать учения. А я не желаю ни жмурок, ни пряток./ Желаю ответствовать в лоб./ Чтоб не было после тупых непоняток./ Прозрачно и искренне чтоб. Может, и искренне, но никак не «прозрачно». И гвоздевое «чтоб» в рифме кажется не знаком «высоким косноязычья», а давно отработанной придумкой. Как и ребус о «правде», которой не место в кармане. Как и нарочитый наив коды: …Решение таково,/ Что если и жмуриться — только от света,/ А прятаться — ни от кого.
Я не подвергаю сомнению талант Бориса Ильина. Но уж слишком стих его «проверенный». Причем там, где установка на «эксперимент» особенно наглядна (например, в «Болтовне» с ее разрывами слов на границах строк), коэффициент «проверенности» резко рвет вверх. Одно стихотворение — последнее — мне просто понравилось (хотя без то ли кокетливой, то ли недодуманной «непосредственности ребенка» в нем можно было бы обойтись). Потому и понравилось, что: Вырастают из тьмы силуэты./ На секунду — когда сверкнет./ Можно с бури писать портреты,/ Только бури никто не вернет.
Почему же? У Пастернака получалось. Может, и у Ильина получится — не зря же растратился на преамбулу взыскательный Амелин. Только пока мне кажется, что амелинские характеристики больше относятся к «субъекту» высказывания, чем к «объекту» Может, потому риторика Амелина и сбоит, что о сути он говорит не журденовской прозой в «Новом мире», а стихами в «Знамени». Вот здесь действительно битва (а не порционная разблюдовка) гармонии и хаоса, мелодии и заикающегося говорка, жажды речи и императива немоты. По-весеннему на улице запели/ птицы, в хор свои сливая голоса,/ сквозь немолчное журчание капели/ возвестить, что вслед за темной полоса/ жизни светлая грядет, — но я не верю:/ обретением не возместить потерю <…> Непроглядная и плотная зима,/ грозно дышащая хладом отовсюду,/ обступив, свести пытается с ума,/ сил оставшихся лишить, на был и буду/ настоящее разъять мечом стальным. — / Пойте, птицы, не давая остальным!
Ишь чего захотел! Это кому же недозволительно нынче петь? Кушнеру? Извините: Меж двумя дождями в перерыве,/ Улучив блаженных полчаса,/ Я в тумана розовом наплыве/ Тернера припомнил паруса./ Солнце в этом дымчатом массиве/ Не смотрело, желтое, в глаза. // И такою свежестью дышали,/ На дорогу свесившись, кусты,/ И стояли, будто на причале,/ Дачи, как буксиры и плоты,/ Словно живопись была в начале,/ А потом все то, что любишь ты. Интересно, конечно, было бы узнать, что именно автор (или адресат) любит, но любопытство надлежит смирять. Иначе получится как с поэтом, задумавшимся, отчего это щенок за газетой гоняется: Нет, не знаю! Признаться в твореньи/ столько тайн, что всего не обнять./ И при самом внимательном зреньи/ ничего в бытии не понять./ Тут потребна особая хватка,/ знанье, мера и вес, и ранжир…/ Или просто любить без остатка/ этот странно придуманный мир. Это не Кушнер. Это Русаков. Поет «…в упорстве самоотрицанья» и Ольга Постникова («Дружба народов») — преимущественно жестокие романсы в интеллигентско-ироническом изводе? Ты уезжаешь, точно умираешь,/ Читаешь мне стихи в последний раз./ Как любишь ты тогда, когда теряешь,/ Несдержанных не вытираешь глаз… И еще: Ты вечно помнить обречен,/ Какою высушен отравой,/ Какою выпущен облавой,/ Каким сияньем облучен. Так и слышишь никитинскую гитару. Право жаль, что не догадались форматных дел мастера вставить эти тексты с надлежащей музыкальной сопроводиловкой во вторую «Иронию судьбы». Так что поют проверенные люди — и Лев Лосев пять стихотворений «Знамени» дал, и Алексей Цветков «Новое» (без знаков препинания, но с в общем-то легко реконструируемым логическим рисунком) тому же журналу предоставил.
«Две поэмы» Тимура Кибирова «Знамя» печатает под новой рубрикой «Неформат». И это правильно. Хотя Кибиров тоже, конечно, человек проверенный, а представленные публике тексты лучше читать вместе с иными составляющими новой сложно организованной книги под названием «Три поэмы».
Что же до прозы, то о «знаменском» романе опять-таки давно проверенного Владимира Шарова «Будьте как дети» что-нибудь — по завершении печатания — сказать придется. А может быть, и не только о нем.
Андрей Немзер
18/01/08
И вновь лауреаты
Журналы «Знамя» и «Новый мир» приветствуют любимых авторов
Премии по итогам года некоторые литературные журналы присуждали и в позднесоветскую пору (к сожалению, не знаю, кто тут был инициатором — а ведь любопытно!), но тогда награждения проходили вполне бесшумно: журнал печатал список лауреатов, избранники получали прибавку к гонорару. В девяностые картина изменилась: церемонии стали публичными — со взаимными величаниями авторов и редакторов и непременным фуршетом. Почин здесь принадлежал «Знамени», впервые пригласившему своих авторов и друзей на торжественную церемонию в январе 1994 года. Проходила она в Овальном зале Всероссийской библиотеки иностранной литературы имени М. И. Рудомино, где журнал и теперь — в пятнадцатый раз — чествовал своих фаворитов.
Время вносило коррективы в премиальный сюжет: исчезали одни номинации (и их спонсоры), появлялись другие; иногда отряд награжденных зримо скукоживался (был случай, когда дело свелось к одной премии); рядом с лауреатами предсказуемыми (иные награждались многократно) обнаруживались вовсе неожиданные… Последние годы на лауреатов «вешают собак» — кроме дипломов и «таинственных» конвертов они получают изящные — предназначенные для ношения на шее — «псообразные» медальоны. За пятнадцать лет обладателями знаменских наград стало сильно более ста литераторов. Открывая вечер, главный редактор журнала Сергей Чупринин напомнил о тех лауреатах, что, к печали нашей, уже завершили земное странствие — Чабуа Амирэджиби, Татьяна Бек, Георгий Владимов, Юрий Давыдов, Александр Касымов, Николай Работнов, Александр Чудаков…
Самыми верными друзьями «Знамени» оказались Совет по внешней и оборонной политике и «хозяйка»-библиотека («Иностранка»). Учрежденные ими пятнадцать лет назад премии (соответственно: за патриотизм и «Глобус», за способствование взаимопониманию между народами) вручались и по итогам 2007 года. Лауреатами стали Юрий Карякин, к сожалению, из-за тяжелой болезни на церемонии отсутствовавший (за главы из дневниково-мемуарной книги «Перемена убеждений», украсившие захватывающе интересный ноябрьский номер журнал, целиком посвященный теме «История как личный опыт»; полностью книга выпущена издательством «Радуга») и Маргарита Хемлин (за повести «Про Берту» и «Про Иосифа» — № 1, 10; о них см. подробнее «Время новостей» от 22 октября 2007 года).
Журнал наградил Сергея Гандлевского (стихи в № 1, 5, 7; кстати, к радости многочисленных ценителей поэзии Гандлевского, питерский «Пушкинский фонд» только что издал его книгу «Некоторые стихотворения» в серии «Автограф»), Андрея Дмитриева (за повесть «Бухта радости» — № 4; о ней см. «Время новостей» от 7 мая 2007 года), Ольгу Славникову (за рассказ «Басилевс» — № 1), Светлану Шишкову-Шептунову (статьи в № 2, 4, 9) и Максима Осипова, доктора из Тарусы, чьи выразительные и редкостно благородные по духу и тону очерки «В родном краю» (№ 5) и «Грех жаловаться» (№ 12) заслуженно победили в открытом конкурсе «Нестоличная Россия». Кстати, конкурс этот, уже одаривший читателей «Знамени» несколькими незабываемыми сочинениями, продолжится и в этом году. По традиции прозвучавшие на церемонии речи лауреатов (меня особенно тронули монологи Маргариты Хемлин и Максима Осипова) будут напечатаны в одном из ближайших номеров «Знамени».
Сегодня в Доме-музее Марины Цветаевой «Новый мир» салютует «новомирцам». Имена лауреатов известны: поэты Инна Лиснянская (подборки стихов в № 2, 11) и Андрей Гришаев (стихотворения в № 6), прозаик Ирина Поволоцкая («беседная повесть» «Жаворонок смолк» — № 7; в моем годовом обзоре — см. «Время новостей» от 19 декабря 2007 года — эта событийная вещь оказалась неупомянутой из-за чисто технической накладки; с удовольствием исправляю оплошность), критик Валерия Пустова (статья «Серебро Скифии», № 1) и профессор Владимир Успенский (статья «Апология математики» — № 11, 12; другая, но не менее увлекательная и остроумная его работа «Математическое и гуманитарное: преодоление барьера» появилась в «Знамени», № 12). Учрежденную в 2004 году премию ANTOLOGIA (отмечает высшие достижения современной поэзии) журнал присудил Ирине Ермаковой за книгу «Улей» (М., «Воймега»), а специальным дипломом для критиков, пишущих о современной поэзии, почтил Евгению Вежлян. Пока (до вечера) неизвестно, кто станет «рассказчиком года», то есть лауреатом премии Юрия Казакова. На нее претендуют Дмитрий Бавильский («Мученик светотени» — «Новый мир», № 5), Наталья Ключарева («Один год в раю» — «Новый мир», № 11), Захар Прилепин («Грех» — «Континент», № 132), Ольга Славникова (премированный «Знаменем» «Басилевс»), Лев Усыскин («Длинный день после детства» — «Знамя», № 5) и лауреат «казаковки»–2003 Асар Эппель («Дурочка и грех» — «Октябрь», № 2).
Андрей Немзер
17/01/08
Лекарство от цинизма
Описаны труды и дни Анны Ахматовой
Над «Летописью жизни и творчества Анны Ахматовой» (М., «Индрик») Вадим Черных работал долго. Первое издание составили четыре части, выходившие в 1996–2003 гг. и быстро исчезавшие с прилавков; часть заключительная (1957–1966) печатается впервые. Оценивать (рецензировать) эту огромную (48 печатных листов) работу — как и любую квалифицированно подготовленную Летопись — имеют право лишь весьма немногие специалисты. Дискуссий по частным вопросам, дополнений и уточнений, разумеется, не избежать, но и проигнорировать тот свод взаимообъясняющих «фактов» (и «фактов», противоречащих друг другу, а потому туго поддающихся интерпретации), который систематизировал Черных, едва ли сможет сколько-нибудь корректный историк русской словесности и культуры ХХ века (а не только филолог, изучающий наследие Ахматовой, Гумилева, Мандельштама или Пастернака).
Ни одна Летопись, по жанровой сути своей чурающаяся концептуальности, не может заменить биографии писателя. Но и биография (если это, действительно, жизнеописание, а не замаскированный под него бульварный роман или площадной пасквиль) не «выстроится» без опоры на строгую информацию о трудах и днях. Строгую, не значит «внеэмоциональную» — как правило, «факты» из жизни большого человека весьма красноречивы. И не только потому, что свидетельствующие о них современники ощущают масштаб личности (не всегда и не все), но, в первую очередь, потому, что человеческое величие принадлежит не сфере фантазии (злокозненно дурачащей простецов и тешащей их слабые сердчишки), а объективной реальности. Как, впрочем, и завистливое (или игровое — хрен редьки не слаще) стремление «разоблачить» это самое величие (то есть для начала мотивировать его какой-нибудь гадостью, а потом к абсолютной мерзости свести).
Об Ахматовой за последние годы было наговорено немало вздора — как имитирующего академическое беспристрастие (посылочное «все сложнее» элегантно превращается на выходе во «все пошлее»), так и откровенно злобного. Лучшей панацеей от равно ядовитой клеветы как рафинированных (и почему-то при общем отрицании «морали» склонных к плоскому морализированию) «иванов карамазовых», так и вдохновленных ими истерично-тупых «смердяковых» может служить сквозное чтение Летописи. С мемуаристами и исследователями («апологетами») наши «разоблачители» разбираются тем же манером, что и с художниками: если последних аттестуют «деспотами», то первых — «рабами», бескорыстными (зомбированными гением-тираном) или расчетливыми (подыгрывающими «культу» за некие блага). Перекличку разноголосых свидетельств и вырастающую из простого хронологического соположения фактов «логику судьбы» тотальному перетолкованию подвергнуть сложнее, хотя истинных артистов и их благодарных слушателей (тут, кроме прочего, играет важную роль восхищение «дерзостью» разоблачителей — сакраментальное во дает!), конечно, такая ерунда не остановит. Если некто убежден, что истины, добра и красоты не существует вовсе, что всякий художник — мерзавец по определению, а любые стихи, картины, симфонии — ложь, искусно и коварно маскирующая природное гнидство сочинителя, то его ничем не проймешь. Но речь идет не о них, а о просвещенной публике, которая пока еще в силах отличить сокола от цапли. Или хотя бы помнит, что птицы бывают разных пород. Такому читателю Летопись, которую с истинным тщанием и строгим тактом составил Черных, нужна не меньше, чем историкам и филологам.