Не ответишь. Разве что так: пусть про других и пишут другие. Лукьянова выбрала своего героя. Не только как объект жизнеописания, но и как литературный и этический ориентир. Ответственность этого — весьма рискованного и неизбежно провоцирующего возражения — выбора и настойчиво педалируемая ему верность придают книге немалый дополнительный смысл; в основательной и умной биографической работе отчетливо проступают черты темпераментного литературного манифеста. Всякий ли биограф должен (хочет, может) говорить о «литературном сегодня» и «литературном всегда»? Всякий ли писатель позволит успешно осуществить такой смелый жанровый эксперимент? Не думаю. Лукьянова захотела и смогла. Чуковский не только позволил, но и помог.
P. S. О том, что хорошие книги нуждаются в тщательной редактуре, я все-таки когда-нибудь напишу.
Андрей Немзер
05.03.2007
Неоспоримо
Лауреатами премии Александра Солженицына стали Сергей Бочаров и Андрей Зализняк
Премия Александра Солженицына в этом году присуждается в десятый раз, а потому жюри, желая подчеркнуть значимость круглой даты, решило ныне вручить две награды. Подчеркну: не разделить премию (как случалось в 2001–2004 гг.), но полновесно почтить двух филологов Божьей милостью — литературоведа Сергея Бочарова и лингвиста, академика РАН Андрея Зализняка, чьи имена давно и прочно ассоциируются с рыцарским служением русскому языку и словесности, с духовной и интеллектуальной высотой отечественной филологической науки, с неразрывным единством точного знания и глубокой человечной мысли.
Сергей Георгиевич Бочаров (родился в 1929 году) награжден за «филологическое совершенство и артистизм в исследовании путей русской литературы; за отстаивание в научной прозе понимания слова как ключевой человеческой ценности». Андрей Анатольевич Зализняк (родился в 1935 году) — за «фундаментальные достижения в изучении русского языка, дешифровку древнерусских текстов; за филигранное лингвистическое исследование первоисточника русской поэзии “Слова о полку Игореве”, убедительно доказывающее его подлинность». Эти формулировки судейского вердикта с удивительной точностью передают самую суть научного творчества и жизненного дела новых лауреатов. Они могут (и должны быть) лишь подробно развернуты — труды и дни Бочарова и Зализняка, место их работ как в истории собственно науки, так и — что не менее важно — в истории русской культуры и русского общественного сознания второй половины ХХ века – начала века нынешнего достойны пристального исследования. Можно только гадать, появятся ли (и когда) книги о Бочарове и Зализняке, одновременно с грустью констатируя: пока общество наше знает об этих замечательных филологах (как и о многих других ученых-гуманитариях, составивших славу России) куда меньше, чем должно было бы знать. Отрадно, что избранные сочинения лауреатов премии Солженицына с недавних пор выпускаются книгами в издательстве «Русский путь» — будем надеяться, что традиция эта не угаснет, а исследования Зализняка и Бочарова станут достоянием не одних лишь их коллег. Ясность и глубина мысли, стройность аргументации, включенность в большую научную и культурную традицию, наконец, но не в последнюю очередь, внутренняя свобода и истинная захваченность обсуждаемыми проблемами делают работы Зализняка (будь то теоретический труд «Русское именное словоизменение» — 1967, исследования новгородских берестяных грамот или сравнительно недавняя книга «Слово о полку Игореве: взгляд лингвиста») и Бочарова (от книг о «Войне и мире» — 1963, и поэтике Пушкина — 1974, до новейших статей о Баратынском, Леонтьеве, Фете, Достоевском, вошедших в только что вышедшие «Филологические сюжеты») открытыми для ищущего смысла читателя, обращенными к каждому, кому на деле дорого русское слово.
Высоко ценя почти все решения жюри премии Солженицына, замечу, что совершенно бесспорным общественность признала, пожалуй, лишь первый судейский выбор — награждение великого филолога, академика Владимира Николаевича Топорова в 1998 году. (В других случаях ворчание то из одного, то из другого угла все же слышалось.) Хотя наше просвещенное сословие не устает блистать (и гордиться) воинствующим разномыслием, а само понятие «гамбургского счета» постоянно оспаривается с упорством, достойным лучшего применения, почти уверен, что ситуация 1998 года повторится — то есть весть о награждении Бочарова и Зализняка будет встречена единодушным восхищением. И искренней благодарностью великому писателю и остальным членам «солженицынского» жюри (Людмила Сараскина, Наталья Солженицына, Павел Басинский, Борис Любимов, Валентин Непомнящий, Никита Струве). Благодарностью не только за признание истинных заслуг новых лауреатов, но и за напоминание нам о незыблемой скале ценностей.
Андрей Немзер
12.03.2007.
Юбилейная галочка
Открылась Х Национальная выставка-ярмарка «Книги России»
Описывать выставку-ярмарку «Книги России» всегда было трудно, ибо сколько-нибудь впечатляющих — огорчающих или радующих — событий здесь пока не случалось. От того, что 2007 год объявлен Годом русского языка (хотя прежде планировалось назначить его Годом чтения), а весенний смотр книгоиздательских достижений отмечает свой первый юбилей, легче (интересней) не стало. В меру торжественное открытие (оркестр перед официальными речами, шампанское — после оных) прошло без участия каких-либо сочинителей и знаковых персон. Отсутствовал даже лучший друг всех на свете книг, читателей и издателей Владимир Жириновский. Я сперва испугался — и за думского вице-спикера (не ровен час, тяжко захворал), и за ярмарку (совсем-то ее позабыли!), но после, просмотрев свои же прежние репортажи, успокоился: и такое уже случалось, а стенд ЛДПР красуется так же, как в оны годы. Что можно сказать еще о великом множестве столь же репрезентативных игроков книжного рынка. Кого-кого, а всевозможных маргиналов в 57 павильоне Всероссийского выставочного центра хватает. Правда, многочисленные неведомо откуда взявшиеся и неведомо чем торгующие издательские структуры все же не смогли до конца заполнить этот огромный и бестолковый ангар — второй этаж оказался невостребованным, а иные боксы пустуют. Может, позднее эти «выпавшие зубы» вставят. Привычно.
Привычно наличествует «почетный гость» (он же «центральный экспонент») ярмарки — в этом году им назначена республика Дагестан. Привычны «датские» экспозиции — «Россия Сибирью прирастает» (к семидесятилетию Валентина Распутина), «Через тернии — к звездам» (к стопятидесятилетию Циолковского, столетию Королева и пятидесятилетию начала освоения космоса). Привычно кичится «культовыми» текстовиками (не писателями же их именовать!) всемогущее «Эксмо», зазывающее публику на встречи с повсеместно обэкраненными телеведущими, королевственными детективных дел мастерицами и создателем Тани Буслаевой (она же Мефодий Гроттер). Привычно козыряет удачами минувших лет «Вагриус», бодро-весело скликающий под свои знамена лауреатов всевозможных премий (Ольга Славникова, Дмитрий Быков, Александр Кабаков, Михаил Шишкин), но, кажется, не выпустивший в новом году еще ни одной приметной книги. Привычно пиарит Алексея Иванова питерская «Азбука»: и сам пермский самородок обещан, и его свежая историко-краеведческая книга «Mesage: Чусовая» на прилавке лежит. Привычно обходятся совсем без новинок (или сведя их к минимуму) иные снисходящие до участия в ярмарке сильные издательства. Привычно распродают старые запасы некогда славные фирмы — впрочем, в солидном секторе «Науки» можно купить и «Литературные памятники» времен «допотопных», и их репринты, и издания новейшие — к примеру, тома Джона Мильтона («Потерянный рай», «Возвращенный рай» и прочие сочинения великого слепца) я в магазинах еще не встречал, хотя мечен он прошлым годом. Привычно намечаются вручение одних премий (победителям Всероссийского конкурса региональной и краеведческой литературы «Малая Родина») и презентация других («Александр Невский»). Привычно грозят худшим редакторам, переводчикам и прочим книгодеятелям антипремией «Абзац» (наш — то есть российский и «книжный» — сверхбессмысленный аналог умеренно бессмысленной «Золотой малины»). Привычно планируется (сегодня пройдет) круглый стол журнала «Знамя» — на сей раз при поддержке Роспечати, ибо тема дискуссии — «Современный литературный. Об особенностях языка современной русской литературы». Привычно игнорируют «Книги России» многие — столичные и провинциальные — издательства, в том числе те, что работают не покладая рук. Аккурат в день открытия ярмарки я получил мартовский пресс-релиз «Нового литературного обозрения», оповещающий о выходе десяти новых книг (история, искусствоведение, филология, театр) — их вы в 57 павильоне ВВЦ не найдете. Как и многого другого.
Все привычно — в том числе, растущее год от года раздражение, черные мысли о тоскующей по качественной литературе провинции, о нераспроданных тиражах, о падении писательского престижа, о затерянности настоящих литературных фактов в разливанном море халтуры и попсы (образчиков которых предостаточно и на «национальных» смотрах), о тщетности собственных ламентаций «в пользу бедных». Вестимо, десять лет не срок — мы еще только учимся. Вот галочки ставить уже навострились…
P. S. Издательство «Время» на ярмарке представляет четыре значимых новинки: «Хихимору» Николая Глазкова (серия «Поэтическая библиотека»), переиздание замечательных воспоминаний Лидии Чуковской «Памяти детства», сборник прозы Олега Павлова «В безбожных переулках» и «Голос из арьергарда» Станислава Рассадина.
Андрей Немзер
15.03.2007.
И начала произрастать
Издательство «Время» напомнило о Николае Глазкове
Николая Глазкова (1919–1979) называют «гением» (или просто большим поэтом) и «графоманом» (что, увы, свои резоны имеет). Зачастую эти полярные характеристики произносят одни и те же люди. И едва ли не во всяком разговоре на «глазковские темы» с почти железной неизбежностью всплывают три дежурных строфы. Одна — про «век двадцатый, век необычайный», другая — про разоблаченного пессимиста-ворона… Третью приведу позже.
Несправедливость явная. Во-первых, есть у Глазкова не менее выразительные стихи. Если уж толковать о жемчужинах, то как обойти очаровательную, разом насмешливо-игровую и до боли пронзительную, исповедь «Из проклятого прошлого»? Эта ночь сочетала прохладу и зной. / Тишь. Безлюдье. В байдарочном ложе я. / И чудесная девушка вместе со мной, / Изумительная, хорошая. // А вокруг никого, кто б меня был сильней, / Кто бы девушку мог увести. / И я знал, что очень нравился ей, / Потому что умел грести <…> Эта ночь не моя, это ночь его — / Того острова, где был привал. / И вокруг никого, а я ничего: / Даже и не поцеловал! // И такие волшебные звезды висят!.. / Вместе с девушкой на берегу я. / И я знал, что ее упускать нельзя, / Незабвенную, дорогую… // Мне бы лучше не видеть ночью ее, / А бродить одному по болотам. / А вокруг никого, а я ничего… / Вот каким я был идиотом!
Во-вторых, вообще глупо упаковывать поэта в джентльменский набор цитат. «Ряд волшебных изменений / Милого лица» — это далеко не весь Фет, а «необщее выраженье» другого «лица» — не весь Баратынский.
В-третьих же, эмблемные строки Глазкова много сложнее, объемнее и «проблемнее» их типовых «применений». Не худо бы помнить, как приходит поэт к саркастической «подстольной» сентенции. …Лез всю жизнь в богатыри да в гении, / Для веселия планета пусть стара. / Я без бочки Диогена диогеннее / И увидел мир из-под стола. // Знаю, души всех людей в ушибах, / Не хватает хлеба и вина, / Пастернак отрекся от ошибок, — вот какие нынче времена. Ох, не одна умудренность отшельника тут слышится. Тем более дальше: Знаю я, что ничего нет должного. / Что стихи? В стихах одни слова. / Мне бы кисть великого художника, / Карточки тогда бы рисовал // Продовольственные или хлебные, / Р-4 или литер Б. / Мысли изумительно нелепые, / Так и лезут в голову теперь. Вот за этим признанием (ерничество не делает его менее отчаянным, вовсе не сулит спасительный выход) и следует общеизвестное: И на мир взираю из-под столика: / Век двадцатый, век необычайный, — / Чем столетье интересней для историка, / Тем для современника печальней. Остановиться бы тут, но нет — потребовалась еще одна строфа, явно из каких-то других, возможно, так и не написанных стихов вынырнувшая, необработанная, неловко склеенная из первого проходного двустишья (искалась красивая рифма) и щемящей (кто бы спорил!), но чужеродной целому коды: Я мудрец, и всяческое дело чту, / А стихи мои нужны для пира. / Если ты мне друг, достань мне девочку, / Но такую, чтоб меня любила. Да и с фейерверком взрывающейся концовкой вариации на тему Эдгара По ясности мало. Я спросил: «Какие в Чили / Существуют города?» / Он ответил: «Никогда!» — / И его разоблачили. Одним читателям кажется, что Глазков посрамил всех нытиков, а другим, что, поражение каркуна усиливает и без того роковую «невермористость» славного оригинала. И вряд ли сам Глазков сумел бы разрешить эту контраверзу.
Тут-то и время привести третью «дежурную», но многое объясняющую цитату. В обрамлении двух гораздо менее «ходовых» строф: Пусть не печатают того, / Кто прозу дней затмил, / Материков и островов / Я завоюю мир. // Пусть сам себе корежил жизнь, / Валяя дурака; / От моря лжи до поля ржи / Дорога далека. // Вся жизнь моя такое что, / В какой тупик зашла? / Она не то, не то, не то, / Чем быть должна. В том и дело, что истовое покаяние неотделимо от упоения собой и установки на победу любой ценой. И от сознания внутреннего проигрыша.
Остальное надлежит додумывать. Помня о том, как восхищались Глазковым многие истинные поэты. И о том, какие оговорки они произносили (или опускали). Думать придется долго и трудно. Тем более, что научного — текстологически выверенного и откомментированного — издания Глазкова пока нет. Как нет и его научной биографии. (В том же положении практически все русские писатели второй половины ХХ века. От чего не легче.) Порадуемся тому, что появилось сейчас, — исследованию Ирины Винокуровой «“Всего лишь гений…” Судьба Николая Глазкова» (работа весьма богата материалом, но ориентирована на апологию) и представительному сборнику «Хихимора», составленному (довольно причудливо) сыном поэта.