От борьбы — с возлюбленной, за возлюбленную (которая после нескольких лет то ли игры, то ли мученической муки предпочла высокой и безнадежной страсти брак с «филистером») и, в первую голову, с самим собой — не отделаться оставленными в Петербурге стихами. «Venecia…» — попытка упорядочить и «расшифровать» чередой из сорока восьми сонетов клокочущий хаос «Борьбы», цикла, живущего стиховыми (полиметрия) и эмоциональными контрастами (заговаривание подступившей любви; сознание ее неодолимости и собственной демонической греховности; просьбы о милосердном снисхождении; обвинения-проклятья ангелической героине, предавшей таинственное родство душ; благословение «изменнице», остающейся светоносной и после «падения»; вибрирующая надежда на мистическую связь с возлюбленной, что, отвергнув поэта, должна слышать его песнь — «неумолкающий отзыв» краткой земной встречи). Попытка безнадежная — убрав сшибки метров и интонаций, Григорьев не хотел избавляться ни от ассоциативной свободы рассказа, ни от сумбура противоборствующих — не сменяющих друг друга, но одновременных — чувств. Есть, однако, в венецианской поэме сонет, действительно проясняющий главное стихотворение цикла — «Цыганскую венгерку» (в воронку которой втягиваются остальные семнадцать текстов, вся «борьба» поэта): Ты предо мной все та же: узнаю / Тебя в блестящем белизной наряде / Среди толпы и шума… Вновь стою / Я впереди и, прислоняясь к эстраде, / Цыганке внемлю, — тайную твою / Ловлю я думу в опущенном взгляде; / Упасть к ногам готовый, я таю / Восторг в поклоне чинном, в чинном хладе / Речей, — а голова моя горит, / И в такт один, я знаю, бьются наши / Сердца — под эту песню, что дрожит / Всей силой страсти, всем контральто Маши… / Но ты, как бы испугана, встаешь, / Мятежную венгерки слыша дрожь!

Выходит, поэт однажды слушал «памятный напев» вместе с возлюбленной. Вот почему На тебе лежит печать / Буйного похмелья, / Горького веселья! Слово «похмелье» — не только дань рифмам пушкинской «Элегии», где раскаяние сливается с надеждой (процитированному 41 сонету предшествует строки о героине, внемлющей всему, «в чем мощь и широта»: Свободы ли и правды смелой слово, / Стих Пушкина иль звуки песни новой), но и точная характеристика нынешнего состояния поэта. Прежде венгерка «похмелье» пророчила — теперь удостоверяет свершившееся. И заставляет возлюбленную явиться вновь.

Квинты резко дребезжат, / Сыплют дробью звуки… / Звуки ноют и визжат, / Словно стоны муки. «Ноют… словно стоны» — грубая тавтология, но она-то (не меньше бешеного напора режущих слух аллитераций, фонетически выраженного перехода от веселья к похмелью) и «портретирует» упоительный надрыв. Что за горе? Плюнь да пей! / Ты завей его, завей / Веревочкой горе! / Топи тоску в море. Поэт словно подпевает венгерке, почти сливается с ее бесшабашным героем, но в то же время примечает, из чего эта музыка сделана: Вот проходка по баскам / С удалью небрежной <…> Перебор…и квинта вновь / Ноет-завывает; / Приливает к сердцу кровь, / Голова пылает.

Музыковедение срывается в жалобу, уже звучавшую прежде: Вечер душен, ветер воет, / Словно пес дворной; / Сердце ноет, ноет, ноет, / Словно зуб больной (не одна гейневская «зубная боль в сердце», но и «дворной пес» всплывут потом в венецийской ночи) <…> Все сильнее ветер воет, / В окна дождь стучит… / Сердце ломит, сердце ноет, / Голова горит. В «вечернем» плаче из телесного недуга вырастал бред о смерти любимой: Я любил тебя такою, / Страстию немой, / Что хоть раз ответа стою… / Сжалься надо мной. // Не сули мне счастье встречи / В лучшей стороне… / Здесь — хоть звук бывалой речи / Дай услышать мне. Венгерка от фиксации этой боли переходит к раскачиванию эмоциональных качелей: вниз (колдовское «бессмысленное» бормотание) — вверх: Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка, / С голубыми ты глазами, моя душечка! С теми «глазами, полными лазурного огня» (Лермонтов), по которым будут грезить Владимир Соловьев и Блок.

Высота невыносима. Замолчи, не занывай, / Лопни квинта злая! / Ты про них не поминай, / Без тебя их знаю. // В них бы раз хоть поглядеть / Прямо, ясно, смело… / А потом и умереть / — Плевое уж дело. И кувырком под гору, рвя страсть в клочья и валяя дурака, сплавляя отчаяние, актерскую «подачу» отчаяния и глумливый смех над въевшейся в душу «мочаловщиной». Как и вправду не любить? / Это не годится! / Но что сил хватает жить, / Надо подивиться! // Соберись и умирать, / Не придет проститься! / Станут люди толковать: / Это не годится! Высший закон и мещанская мораль укладываются в одно словцо, запутавшийся (ни жить, ни умереть нельзя) мученик гаерски подмигивает: Отчего б не годилось, / Говоря примерно? / Значит просто все хоть брось… / Оченно уж скверно! И тем же простецким-купецким говорком — о самом страшном, о пропавшей воле и могучей доле, лютой змее, что По рукам и по ногам / Спутала-связала, / По бессоныим ночам / Сердце иссосала.

Как болит, то ли болит, / Болит сердце — ноет… / Вот что квинта говорит, / Что басок тот воет. Жалостный, словно детский, лепет не даст заглушить себя бешеному раскату эротической плясовой (Звуки все напоены, / Негою лобзаний. / Звуки воплями полны, / Страстных содраганий), отзовется то ли грохотом, то ли шепотом новой зауми, выпихивающей на свет последнюю — проклятую и постыдную — правду. Бассан, бассан, бассана, / Бассаната, бассаната, / Ты другому отдана, / Без возврата, без возврата… И — все. Что за дело? ты моя! / Разве любит он как я? — не помогут ни кураж, крушащий «условности», ни вера в «избирательное сродство». Эх, жизнь, моя жизнь… / К сердцу сердцем прижмись! / На тебе греха не будет, / А меня пусть люди судят, / Меня Бог простит. Бог простит — а здесь все равно: Без возврата, без возврата… Сколько ни объясняй, как сильна была роковая любовь. Так ли? И сгубить-то ее не удалось — одному суждено гореть в безобразнейшем хаосе цыганского рая, ставшего адом. Уходи же, уходи, / Светлое виденье — а призрак не уходит. Милый друг, прости-прощай, / Прощай — будь здорова — а призрак здесь. Одна надежда — на злую квинту, когда-то ее испугавшую. Вдруг да поможет? А коли нет, остается последний выход.

Пусть больнее и больней / Занывают звуки, / Чтобы сердце поскорей / Лопнуло от муки. Мучиться поэту пришлось еще четыре с лишком года. Страшнее и достовернее, чем аффектированный декламатор Аполлон Григорьев, этого счастливого ужаса — боли неутоленной любви, никнущей воли, проклятой доли — по-русски не выразил никто.

Андрей Немзер

07.08.2007.

Реплика упраздненного персонажа

Прошу прощения, но я намерен грубо злоупотребить служебным положением. Очень уж впечатлила история, в которой я оказался одним из внесценических персонажей. О чем узнал сильно после бала, случившегося еще 3 июля.

В этот день Ассоциация книгоиздателей России (АСКИ) торжественно награждала победителей и лауреатов (тех, кто попал в шорт-листы) конкурса «Лучшие книги России». Подводились итоги 2006-го книжного года, состязание шло по девятнадцати номинациям. В том числе — «Лучшее издание классической художественной литературы» (соучредитель — «Литературная газета»). Победителем в ней было признано петербургское агентство Гуманитарное агентство «Академический проект» (генеральный директор А. В. Корзенев) за серию книг «Новая библиотека поэта», а именно двухтомник Андрея Белого «Стихотворения и поэмы» и «Стихотворения» Давида Самойлова. Эта информация помещена на официальном сайте Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям. Несколько дней назад ровно то же можно было прочесть и на сайте АСКИ, но сейчас сведения о победителях и лауреатах оттуда почему-то исчезли. Впрочем, меня занимает не прихотливый норов сайта АСКИ, а простодушно, но отчетливо явленное отношение к «изданиям классической художественной литературы».

«Новая библиотека поэта» существует с начала 90-х, когда произошла размолвка между авторитетной редколлегией прославленной «Библиотеки поэта» (главный редактор — Александр Кушнер) и издательством «Петербургский писатель», оказавшимся правопреемником ленинградского отделения «Советского писателя» и держателем бренда. В результате редколлегия переназвала серию и ушла в «Академический проект», где больше десятилетия не без напряжения, перебоев и упущений поддерживается традиция, у начала которой стояли Горький и Тынянов. То, что «Новая библиотека поэта» заслуживает благодарности и поддержки (лучше бы не «премиально-разовой», а постоянной), совершенно бесспорно. Но столь же бесспорно, что в 2006-м году серия приросла не только книгами Белого и Самойлова — тогда же вышли тома Семена Кирсанова, Александра Галича, поэтов, павших на Великой Отечественной войне, антология «Петербург в поэзии русской эмиграции (первая и вторая волна)».

А коли так, можно предположить, что награды удостоилась не серия как таковая, а конкретные книги. Которые, как и все прочие «издания классической художественной (равно — мемуарной, документальной, религиозной, научной, философской) литературы», не сложились сами собой (или волением генерального директора издательства), но были сделаны конкретными исследователями. У которых есть имена и фамилии. Двухтомник Андрея Белого подготовили (составление, текстология, вступительные статьи, комментарии) Александр Лавров и Джон Малмстад. Составлением и подготовкой текстов «Стихотворений» Самойлова занимался Виктор Тумаркин, вступительную статью к тому написал я, над комментарием мы работали вместе. Точно не знаю, оповестили ли Лаврова и Малмстада о награждении издания, которого без них просто не было бы, пригласили ли их на праздничную церемонию, но сильно в том сомневаюсь. Потому как Тумаркина и меня (это знаю доподлинно) никуда не звали и ни о чем не информировали. Равно как и здравствующих наследников Давида Самойлова, предоставивших нам возможность работать с его архивом, публиковать и интерпретировать стихи, прежде почти никому неизвестные, но весьма важные для воссоздания истинного образа поэта, построения его литературной биографии да и истории русской словесности второй половины ХХ века. Имена же людей, делавших книги Белого и Самойлова, на официальных сайтах совершенно одинаково блистательно отсутствуют. Как, впрочем, и имена главного редактора «Новой библиотеки поэта» Александра Кушнера (решения об издании тех или иных книг, о выборе специалистов, готовящих издания вроде бы принимаются не издательством, а редколлегией серии) и редактора Анатолия Барзаха, чьи вдумчивые вопросы и замечания весьма помогли в работе над первым научным изданием стихов Самойлова. Короче говоря, все, кто имел прямое отношение к премированным книгам, для награждающих (а потому и для прессы, а потому и для общества) суть лица несуществующие.

Здесь не место рассказывать о многолетних и многочисленных трудах члена-корреспондента РАН Александра Лаврова и профессора Джона Малмстада, замечательных историков литературы, высоко ценимых мировым славистическим сообществом. Филигранно подготовленный двухтомник Белого — лишь один эпизод в насыщенных творческих биографиях незаурядных филологов, опубликовавших и истолковавших такие горы сложнейших текстов (преимущественно — символистских), что голова кругом идет. По понятным причинам я не могу сполна выразить свое отношение к работе моего соавтора, настоящего первопроходца и подвижника, освободившего многие стихи Самойлова от цензурных и редакторских вмешательств, выстроившего тексты в реальной хронологической последовательности (это фундамент будущей биографии поэта!), решившего еще целый ряд совсем не простых задач.

Не за Лаврова, Малмстада и Тумаркина я вступаюсь (и тем более — не за себя). Просто случившийся скверный анекдот великолепно демонстрирует уровень нашего одичания. В перестройку, когда вдруг стало можно, обрел популярность лозунг: Бросим в массы ТЕКСТЫ! Подразумевалось, что совершенно не важно, кто эти самые тексты будет готовить, в каком виде они к читателю придут, как будут откомментированы и соотнесены с якобы знакомой литературой. Вместе с достойными публикациями, часто опережая их, на читателя двинулись неудержимые (да почти никто и не пытался их сдержать!) грязевые потоки беззастенчиво наглой халтуры, оттеснявшей выверенные (большого труда стоившие) работы на глухую обочину. Эдиционно-комментаторская культура и прежде в большом фаворе не была, но какое-то смутное представление о приличиях все же слабо брезжило. На наших глазах оно (чем дальше, тем больше) обращается в ничто. Это не значит, что у нас нет качественно сделанных книг — это значит, что публика систематично приучается не различать издание и типографский продукт, творческое решение исследователя (составителя, комментатора) и его имитацию. Да и как различишь, если, с точки зрения Ассоциации книгоиздателей России, тома «Новой библиотеки поэта» возникли без чьего-либо воспомоществования? Сдается, скоро увидим мы «Евгения Онегина» и «Мертвые души» не только без вступительных статей и комментариев (зачем пудрить мозги потребителю и удорожать производство!), с диким количеством опечаток и пропущенными страницами (такое и сейчас в порядке вещей, редактор и корректор — профессии вымирающие, экономить умеют на всем), но и без сомнительных имен Пушкина и Гоголя на обложках и в выходных данных. Да не все ли равно, кто написал про девушку, которая сперва запала на шизанутика, а потом вышла замуж за представителя силовых структур, и про почти крутого бизнесмена, которому почему-то не удалось прокрутить вполне перспективную схему? Допускаю, что эти изделья стяжают награду за «лучшее издание классической художественной литературы». Потому как других вообще не будет.

Андрей Немзер

09.08.2007.

Небесный цветок

Сто двадцать пять лет назад Фет написал стихотворение, открывшее «Вечерние огни»