Завершился и роман Анатолия Азольского «Полковник Ростов» («Дружба народов», № 2): покушение на Гитлера не удалось; генеральским заговором втихую рулил Гиммлер; загодя разгадавший все тайны, но не предотвративший действий Штауффенберга и не взявший Берлин в свои мощные руки, заглавный герой был все-таки расстрелян; правда об июне 1944 года ушла в песок, покуда не извлек ее оттуда выдающийся мастер детективного жанра. Что ж, Азольского, по крайней мере, читать занятно. Особенно тем, кто пропустил его лучшие вещи. Из прочих материалов «ДН» (типовой околомистический опус Елены Долгопят «Комментарии к неснятым фотографиям»; лирическая повесть Сергея Соловьева «Веретено»; размышления Александра Мелихова о «еврейском вопросе» «Мы рождены украшать и усиливать друг друга»; предсказуемые до ломоты в зубах статьи Владимира Огнева и Льва Аннинского о Борисе Слуцком; залихватская, нашпигованная «умными» словами «Критическая апология мультикультурализма» Владислава Галецкого и проч.) с удовольствием выделяю умный, добрый и обнадеживающий очерк Олега Хафизова «Общие книги» — о судьбе библиотек в новом веке.
«Знамя» (№ 2) открывается скверной подборкой нарочито небрежных (а потому особенно натужных) рифмованных строк Елены Фанайловой «Лесной царь». «Редакция сочла целесообразным представить рискованную лексику авторского текста в более нейтральном варианте». Бедная редакция! Сплошь ведь литераторы с хорошим слогом, а как до петли доходит, так «целесообразно» лезет «более нейтральный вариант». Господи, да разве в мате тут дело? Брань Фанайловой «оживляет» ее нудные товарные вирши примерно в той же мере, что редакторские отточия их «оцеломудривают». Да куда ж деваться-то — лауреат премии Андрея Белого, постоянный автор (интересно, кто там «переменный»?), «террибль» наш, хоть давно уже не «инфант(а)». Одно слово — «культовый автор»
Еще из «культовых» в журнале представлены Евгений Гришковец с душещипательным рассказом «Погребение ангела» (ангел — эрдельтерьер; текст легко представить в уголке для «молодых» прогрессивного журнала 70-х, знамо дело, с врезкой «мастера», к примеру, Юрия Нагибина) и покойный Борис Рыжий, канонизация которого мыслится одной из первоочередных задач литературного истеблишмента. На сей раз монумент Рыжему (и в первый черед — себе) ваяет Олег Домзоров («Мрамор»).
Ценителям Владимира Строчкова (в «Знамени» подборка стихов «Караул опять спит…») сообщаю: «Новым литературным обозрением» только что выпущен репрезентативный том его сочинений — «Наречия и обстоятельства».
Неизбывной скукой веет от «фантазии» Владимира Фридкина (математика, «как бы пушкиниста» и одноклассника Натана Эйдельмана) «Старый Пушкин». Однажды Эйдельман рассказал Фридкину, что было бы, если б Дантес промахнулся. Теперь Фридкин эту импровизацию излагает. Пушкин сидел в Михайловском до самой смерти Николая Первого, написал роман о Петре и поэму «14 декабря», был помилован Александром II, съездил в Европу и умер на Пасху 1789 года. Все остальное в России шло так, будто Пушкина все же убили. Не сомневаюсь, что Эйдельман рассказывал эту историю увлекательно. Да и изобретал бы действительно будоражащие сюжеты, если б по ходу дела собеседник задавал ему осмысленные вопросы. Впрочем, и без того, наверняка было весело. Тогда. Но Фридкин не Эйдельман, публикация (параллельно в книге Фридкина «Из зарубежной пушкинианы» — М.: Захаров) не застольная беседа, а две тысячи шестой год не тысяча девятьсот семьдесят какой-то.
Остается признать: окончание «моноромана» Инны Лиснянской «Хвастунья» перевешивает все содержимое прочих февральских журналов. Включая сюда и «Новый мир», где имеют место: начало романа Светланы Шенбрунн «Пилюли счастья» (интересно, сколько лет назад он написан?), почему-то названные повестью барские очерки Валерия Липневича «В кресле под яблоней» (из жизни белорусской деревни, которую автор осчастливил сперва своим рождением, а теперь — школярскими «красивыми» описаниями вперемешку со сплетнями), «суровые» рассказы Александра Карасева; воспоминания о Данииле Хармсе (в содержании зрим: Владимир Глоцер. «Вот какой Хармс! Взгляд современников»), насквозь вторичные белые стихи Евгения Рейна «Батум» (автору выпал случай выпить-закусить с Агасфером и Сталиным; поиск источников предоставляем пытливым юным литературоведам) и кое-что еще.
А про Лиснянскую что говорить — счастливое, свободное и бесстрашное соловьиное пение рецензированию не подлежит. Красота и есть красота.
Андрей Немзер
14.03.06
По заведенному
В 57-й павильон ВВЦ привезли довольно много книг
Девятая национальная выставка-ярмарка «Книги России» достойно продолжает дело восьми предшествующих. Если декабрьскую non/fiction резонно уподобить хорошему магазину интеллектуальной книги (например, усопшему Humanus’у или здравствующему «Фаланстеру»), а сентябрьскую Московскую международную — более-менее путно организованному книжному универсаму (вроде «Москвы» или «Дома книги» на Новом Арбате), то весенняя ярмарка ассоциируется с типовой книготорговой точкой. Пестрый, но отнюдь не полный ассортимент. Никакая организация. Неудобное пространство 57 павильона Всероссийского выставочного центра. (Да, ММКВЯ тоже проходит там, да, и в сентябре издатели от прелестей этого ангара лезут на стену, но все же принято считать, что бестолковость главного книжного смотра хоть в какой-то мере выкупается его размахом.) И едва ли не всеобщее чувство недоумения: Зачем мы здесь?
Видимо, руководствуясь этим чувством (равно печальным опытом прежних весенних гульбищ), ярмарку проигнорировали многие далеко не худшие книгоиздательские фирмы. Посетители не найдут на выставке ни «Амфоры», ни «Молодой гвардии», ни Издательства Ивана Лимбаха, ни «Нового литературного обозрения», ни «О.Г.И.», ни «Нового издательства», ни «Захарова» — список разноцветных, но явно значимых отсутствующих игроков, увы, можно продолжить. Ну а те, кто «Книги России» все же почтили, являют себя словно бы в четверть силы. Для ярмарочного пресс-релиза пиарщики наскребли пятнадцать книг-«изюминок» (определение не мое!) — реальных новинок среди них нет. К ММКЯ и non/fiction издатели стремятся приурочить выпуск завлекательной продукции — на третий приступ куража и азарта, видимо, сил нет. Овчинка выделки не стоит. Разумеется, павильоны издателей-гигантов выглядят достаточно величественно, но зачем им, собственно говоря, нужно занимать так много места, понять невозможно. Торгуют, конечно, в основном ширпотребом, который можно прикупить в обычных (районного масштаба) книжных лавках. Что ж, посетитель еще раз удостоверится: у «Эксмо» («Олмы», «АСТ», «Росмэна», «Центрполиграфа» и проч.) все в порядке. И литературные журналы на отведенном им стенде представлены. И «Наука» рада распродать как старые «Литературные памятники» (сколько же их скопилось в издательских загашниках!), так и новейшие репринты совсем старых — а потому отсутствующих у букинистов — томов некогда славной серии. (Среди последних достижений рантьерской политики питерского отделения «Науки» воспроизведения «Посланий Ивана Грозного», подготовленных Д. С. Лихачевым и Я. С. Лурье, и «Воспоминаний Бестужевых», сделанных М. К. Азадовским. Бесспорно, издания это выдающиеся. Их вполне можно назвать «памятниками отечественной филологии». Только «памятники» эти, попав в новый контекст и не прирастя соответствующими комментариями, производят довольно грустное впечатление.) И открыток кто только у нас не выпускает. И стенд ЛДПР, как всегда, рад одарить всех гостей ярмарки сочинениями своего лидера.
Сам Владимир Вольфович и на сей раз не изменил пленительной привычке — прибыл (единственный вельможный гость!) на открытие и сказал надлежащую похвальную речь печатному слову, интеллектуальной мощи России, перед которой непременно посторонятся другие народы и государства, и в особенности упоительно прекрасной ярмарке, где все мы собрались. Справедливо заметив, что пожары, как это ни печально, случаются и в библиотеках, вождь ЛДПР тут же успокоил собравшихся (малочисленных журналистов и долго ждавшую церемонии основательную группу молодежи, видимо, специально подобранную для создания эффекта массовости): уничтожить печатное слово не под силу никому. Перед обнадеживающим выступлением вице-спикера Государственной думы ярмарку приветствовали четверо малолетних представителей тележурнала «Ералаш». В пору моего счастливого детства такое действо, сколько помню, называлось монтажом. Первая девочка (кажется, с бантиком): Как хорошо уметь читать… Первый мальчик (с особой трепетной звонкостью): Весна, весна на улице. Весенние деньки. Как птицы заливаются, Весенние скворцы. Не успев удивиться смелой рифме и изысканному сравнению (раньше там вроде были трамвайные гудки, не то звонки), слышишь партию Второго мальца (чуть глуше, рассудительно) и осознаешь весь масштаб мастерства неведомого автора композиции: У Скворцова Гришки Жили-были книжки… Как выруливала по ухабам детско-советских виршей к финалу Вторая девочка (без бантиков), я не уразумел, ибо стоящий рядом коллега параллельно цитировал иные стихи: Какое, милые, у нас Тысячелетье на дворе?
Вестимо, третье. Отговорил Жириновский. Отчитался о достижениях и поделился планами глава Федерального агентства по печати Михаил Сеславинский. Сделано много (более 90 000 книжных наименований в год), но мало (с тиражами далеко не все в порядке, а каковы именно «наименования», сколько из них можно считать собственно книгами, всероссийский куратор печати уточнять не стал). Сделано будет еще больше — в 2007 году, когда агентство и все заинтересованные лица будут бороться за наших читателей с еще большим азартом. И придет книга в каждую семью. Какая-никакая, но придет. Говорил же чуть раньше Жириновский, что плохих книг не бывает.
Высокие лица разрезали красную ленточку. Вопреки правилам пожарной безопасности взвились перед сценой огненные струи. Оркестр урезал марш. Сеславинский предложил публике угоститься шампанским, а Жириновский напомнил о привлекательности стенда ЛДПР. Так началась Девятая ярмарка «Книги России» — продлится она до 20 марта.
Андрей Немзер
15.03.06.
Будто не было. И не будет
Проза двух мартовских журналов неколебимо свидетельствует: мы обретаемся в аду.
Удачливый бизнесмен просыпается «с тем острым ощущением радости, что только и отличает доброе пробуждение от дурного», снимает телефонную трубку и слышит произнесенное неведомым голосом слово — «Подонок!..». И хотя бизнесмен не может представить себе кого-либо из знакомцев, кто, пусть спьяну или в истерике, мог бы выкинуть эдакое, память тут же подсовывает несколько сюжетов, за каждый из которых он вроде бы заслужил хлесткое слово. Расстаемся мы с бизнесменом в ванной, где он сидит, «упершись потным лбом в ладонь, сотрясаясь от рыданий и чувствуя такую горечь, такую горечь!.. что казалось, сейчас она прожжет грудь и лужей ядовитой желчи выльется на пол» (Андрей Волос. «Звонок» — «Новый мир»).
Человек по имени Сергей (больше о нем мы ничего не знаем) отбивается от компании грибников, поддает и засыпает в дощатом вагончике, где его настигают шальные пули безымянного парня, привыкшего ежевечернее палить по времянке. Полупроснувшись незадолго до гибели, Сергей вспоминает, «как его товарищ перед отплытием пугал их. Что, мол, в этих местах царит аномальная зона. Смеялись: пускай заберут, зато на тарелке полетаем. Засыпает». Не проснулся. Участковый тайны не раскрыл. Вокруг вагончика выросли муравейники. Просуществовали несколько лет. Потом растаяли. «Скелет, раскинутый на лежанке, побелел. Линии ног, рук, шеи указывали на вершины исчезнувшего пятиугольника» (Александр Иличевский. «Гладь» — «Новый мир»; лауреат прошлогодней премии Юрия Казакова пишет очень изысканно).
«До нашей деревни Полянки хоть сто лет скачи — не доскачешь <…> Впрочем, зачем нынче скакать в нашу деревню Полянка, если когда-то было в ней сорок два дома, в которых жили и плодотворно существовали местные жители, насыщая окружающий воздух своими мыслями, душевными переживаниями, радостями и страданиями, как и положено от рождения до неизбежного кладбищенского погоста, а нынче на одном краю остался девяностодевятилетний философ и мыслитель дед Федот Рогатнев, на другом еще молодая, не достигшая сорокалетнего бабьего века Елизавета-Лизка Маликова». Дед Федот умер, не дожив до ста лет и не дописав историю деревни Полянка, а Лиза сперва посылала себе письма от имени измышленного возлюбленного, потом — сочинила его коварную измену, время от времени выпивала поллитру в хлеву (в избе — грех) и в том горько каялась, а в конце концов упросила завернувшего на зиму в Полянку бывшего комбайнера, а ныне бомжа Ваньку-Каина заделать ей ребенка. Родился мальчик, и Елизавета подумала: «Пусть долго живет и процветает Коленька и станет, как хочется его маме, самым главным генералом, отменит всякие войны и тоже родит ребенка, чтобы обживать пустующую, одинокую Полянку». Елизавета верила, что так будет… Верила и верит, и слава Богу, что верит, пусть верит… А что делать, если не верить, как тогда жить?» (Николай Евдокимов. «Лиза-Елизавета, последняя жительница деревни Полянка» — «Знамя»).
Как бы случайно ставшая проституткой Любаня привыкла ко всему, отделила душу от тела, похерила давние мечты о любви и браке, но и ей — все пережившей — судьба ухитрилась влепить последнюю оплеуху. Утешила озверевшего богатого клиента (когда-то — мальчика, трепетно влюбленного в запутанившую одноклассницу), а тот поутру «поцеловал ее в щеку, сказал, что позвонит, очень по-будничному расплатился и ушел» (Сергей Игнатов. «Цепочка ноябрей» — «Знамя»). В другом рассказе Игнатова — «Эдуард Платонович Грызь с супругою» — трогательная любовь сегодняшних «старосветских помещиков» (и эпиграф из Гоголя) рушится после столкновения их допотопной «Волги» с крутой иномаркой и матерщины ее владельца. И хотя спасла Серафима Кирилловна робкого мужа от ярости новорусского хама, больше машину он водить не смог. Поездки на тихую дачку, где росли удивительные цветы, стали мученической мукой, потом дачку обокрали, и бедолаги навсегда ее покинули. Чудесные цветы несколько лет еще восходили на участке — покуда держался «неприкосновенный запас» любви старосветской помещицы. «Но и любовь кончается. С каждым следующим сезоном волны сорняков, без устали накатывающие из окружающего мира, становились все выше и сильнее. Сначала они робко появлялись по одному то здесь, то там. Потом объединились в кучки, стали наглее, и было слышно, как они ропщут, подстрекая друг друга на разбой. А потом хлынули саранчой, как будто кто-то крикнул: «Эй, ребята, так это же наша земля!» В предпоследний сезон все цветы были еще живы, но казалось, что они цветут под полупрозрачной зеленой вуалью сорных злаков. А в последний сезон жутко и пугающе выглядела сныть, цветущая гиацинтами, колючий пырей, цветущий анемонами, крапива, вся в цветах клематиса, молодая осинка, вся в розах, будто в платье, снятом с убитой королевы. Да еще дико и затравленно озирались по сторонам анютины глазки, задавленные лютиком.