Такое вот религиозное просветление. Вкупе с гуманизмом. И даже высоким оправданием социальности. Правда, о том, остались ли на земле другие люди («мясные машины»), автор умалчивает. Как и о своем отношении к тем, кто то ли не заметил катаклизма, то ли все-таки исчез навсегда. Сквозь солнечный блеск голливудского хэппи-энда (добро побеждает зло) просвечивает ледяная усмешка: каждому воздастся по его вере. Захотели братья Света покинуть чавкающую юдоль — и покинули. Хотят недобитки «новой жизни» — получат. Либо найдя вкус в жизни старой — грязной, плотской, бессмысленной, в любой момент способной оборваться или стать чудовищной, в жизни, принимать которую можно лишь как бесстыдную и неподсудную данность, без романтических затей. Либо попытавшись строить жизнь заново — взяв на себя якобы новые (умному понятно: старые и незавидные) роли Адама и Евы. Эту аллюзию финала проглядеть невозможно. И тут даже неважно, сохранился род человеческий или Ольге с Бьорном поручена очередная попытка его воспроизводства. Выбор всегда один — бесчеловечное «мясо» или столь же бесчеловечный «свет».
Действительно, не ново. Претензии Сорокина на «религиозность» и «гуманизм», то есть на роль «традиционного» (или — для недоброжелателей — «буржуазного») писателя, столь же состоятельны, как его претензии на «тотальную деконструкцию» и «абсолютный артистизм», то есть на роль писателя «радикального». Гипотезу о том, что трилогия закончится торжеством «как бы человечности», я предложил в рецензии на «Путь Бро»: «Гностическая утопия стоит мизантропической антиутопии. Презрение к быдлу — презрения к мнимым избранникам <сейчас уточняю: будь то светоносцы или прозревшие “недобитки”>. Хрен — редьки» (см. «Время новостей» от 16 сентября 2004). Все это не мешает, а скорее помогает ловиться на пустышки как тем, кого Сорокин числит по разряду «мясных машин», так и тем, в ком он видит представителей всевозможных «братств». Может, и на этот раз в сорокинские сети кто-нибудь свеженький заплывет.
20.12.2005.
Русская литература в 2005 году
Имитация объективности
Ничего не получается. Пялюсь в годовые содержания журналов, ползаю по интернету, пересматриваю, что сам написал, припоминаю суждения коллег — ничего похожего на «обзор» не выходит. Не год, а какое-то марево. Требуется усилие, чтобы, натолкнувшись на заголовок, скумекать: да ведь я это читал, и вроде неплохо смотрелось, какие-то соображения мерцали… Мерцали. И где они?
Обнаруживать в броуновском движении литературных фактов некий смысл трудно всегда. Только иногда этот смысл тебя манит, просит назвать по имени, что-то сулит, чем-то пугает. Сейчас — нет. Хотя все на своих местах. Отшумели три книжные ярмарки. Большая писательская делегация съездила на парижский книжный салон. Премии розданы. Некоторые — в последний раз. Им на смену пришли иные — со смутными регламентами и головокружительными денежными компонентами (обновленная «государыня», новорожденный «Поэт», обещанная «Большая книга»). Столетие Шолохова отозвалось новым витком споров (со старыми аргументами) о том, кто же все-таки написал «Тихий Дон», и государственной помпой (которую кое-кто счел недостаточной). Как бы юбилей Есенина (110 лет) — телесериалом, оскорбительным для поэта. Более круглые даты (125 лет) Андрея Белого и Блока — тихими выставками и конференциями. О грядущем (2009 год) двухсотлетии Гоголя общественность встревожилась загодя. Стопятидесятилетие Иннокентия Анненского — великого поэта, открывшего стиховой ХХ век — ознаменовалось лишь дежурными отписками в малом числе газет. Его не заметили. Как два года назад — трехсотлетие отца новой русской словесности Василия Тредиаковского.
Книг — море. В том числе приметных. Об иных так ничего и не сказал, хотя собирался. Что ж, исчисляю в азбучном порядке свои упущения. Добротный исторический триллер Алексея Иванова «Золото бунта, или вниз по реке Теснин» (СПб.: Азбука-классика); очередной эксперимент Андрея Левкина «Мозгва» (М.: О.Г.И.; кроме того, издательство активно продвигает ряд «молодых гениев»); трагикомический авантюрный роман Сергея Носова из жизни питерских «почти художников» «Грачи улетели» (СПб.: Лимбус Пресс; по-моему, удачнее прежних книг автора); «Коллекция нефункциональных мужчин» молодой-крутой-продвинутой, но талантливой Натальи Рубановой («Лимбус Пресс»); фэнтези «Королевская книга» (М.: Вагриус) за подписью Наталья Сова (склоняется ли фамилия — не знаю; книга издана по благословению руководителей ежегодного младописательского форума; по той же причине и в сходном оформлении «Вагриус» выпустил роман Дениса Гуцко «Русскоговорящий», журнальная редакция которого нежданно сорвала Букер, и «повесть в рассказах» Дмитрия Новикова «Вожделение» — о ней ниже)… Плюс явившаяся под конец года волей Бориса Кузьминского серия «Живая линия» (М.: РИПОЛ классик, Престиж книга): роман пару лет назад посягавшего на «Национальный бестселлер» Дмитрия Бортникова «Спящая красавица»; «Лупета» Павла Вадимова; претендующий на «единство» сборник прозы (большей частью распечатанной журналами) Елены Долгопят «Гардеробщик»; «Зона неудач» екатеринбуржца Андрея Матвеева (одиннадцать лет назад из-за его «Эротической одиссеи…» какие только копья не ломались). Плюс… Правы Лесков и Людмила Улицкая, взявшая его слова эпиграфом к сборнику рассказов (М.: Эксмо) — каких только людей нет у нашего царя!
К примеру, генералы. Борис Акунин закрутил жанровый проект, который обслуживают пока три издательства («Детская книга» — М.: ОЛМА-ПРЕСС; «Шпионский роман» — М.: АСТ, «Фантастика» — М.: Захаров). Виктор Пелевин не только вынул из загашника «раннее и неизданное» (Relics — М.: Эксмо), но и предъявил «позднее и не задуманное» («Шлем ужаса» — М.: Открытый мир). Владимир Сорокин собрал мелочишку (пять рассказов, два сценария, либретто оперы «Дети Розенталя») в сборник «4» и закруглил «ледовую трилогию» романом «23 000» (обе книги — «Захаров»). Дмитрий Быков очаровал юных филологов, отметивших его «Эвакуатора» («Вагриус») студенческим Букером, вывалил на прилавки энное количество разноплановых опусов, сочиненных как лично, так и с соавторами (всех не упомнишь) и явил настоящее чудо биографией Пастернака в «ЖЗЛ». (Если для того, чтобы написать прекрасную — умную, свободную, полнящуюся любовью к герою и открытую всякому разумному читателю — книгу, автору необходимо параллельно настрогать столько-то книг сомнительных, это его личная проблема, биться над которой предстоит специалистам по психологии творчества и биографам Быкова.) Михаил Шишкин выслужил толстые эполеты: «Венерин волос» («Знамя», № 4–6; затем — «Вагриус») принес автору ворох восторженных рецензий (редкие скептики получили строгие отповеди), премию «Национальный бестселлер», место в шорт-листе премии Андрея Белого (признание андеграунда-истеблишмента не фунт изюму) и маркированное не-попадание в букеровскую шестерку («генерал» не может быть «рядовым соискателем», а второго Букера — при недавнем-то «Нацбесте» — давать неловко) — выше только Эверест. Про «Людей нашего царя» Улицкой уже сказал. Про Оксану Робски пусть докладывают другие.
Полно ерничать. Разве ты не радовался громокипящим поэтическим мемуарам Владимира Алейникова «Пир» (и чуть менее ярким «И пр.» — «Знамя», № 3, 8), «Цене» Михаила Бутова («Знамя», № 7), прозе Нины Горлановой и Вячеслава Букура («Новый мир», № 6; «Знамя», № 7), рассказу Бориса Екимова «Под высоким крестом» («Новый мир», № 10), повести Николая Климонтовича «Только Остров» («Октябрь», № 4), роману в новеллах Владимира Кравченко «Вечный календарь» («Дружба народов», № 3), диптиху Афанасия Мамедова «Подоспевшее счастье» («Октябрь, № 11), святочной повести Олеси Николаевой «Ничего страшного» («Знамя», № 7), уверенно возводимому храму «Естественных наук» Сергея Солоуха («Октябрь», № 8, «Новый мир», № 9), дебютному циклу Маргариты Хемлин «Прощание еврейки» («Знамя», № 8), рассказам («Октябрь», № 1) и «записям» («Дружба народов», № 12) Александра Хургина, подборкам Евгения Шкловского («Знамя», № 5; «Новый мир», № 12)? А отчаянная и обнадеживающая фантасмагория «Московских сказок» Александра Кабакова, что проклюнулись в прошлогоднем «Знамени» (тогда — «Рассказы на ночь»), но достроилась и замкнулась целым книги («Вагриус») в году уходящем? А не близкий тебе, но упрямо идущий своим — сизифовым — путем Александр Мелихов («В долине блаженных» — «Новый мир», № 7; «Красный Сион» — «Знамя», № 12)? А изданные в «ЖЗЛ» «Горький» Павла Басинского и «Константин Павлович» Майи Кучерской? А упоительно смешное, хоть и оборванное на полуслове сказочное повествование Михаила Успенского «Невинная девушка с мешком золота» («Эксмо»), финальный том эпопеи Андрея Жвалевского и Игоря Мытько о шайке-лейке Порри Гаттера, ехидный детектив Льва Гурского «Никто, кроме президента» (оба — М.: Время), ироничная победительность которых помогала чуть менее насупленно воспринимать сумрачную действительность? А рассыпанные по журналам стихи Максима Амелина (и новая полная версия его Катулла — «Время»), Юлия Гуголева, Светланы Кековой, Александра Кушнера, Инны Лиснянской (и ее суммарная книга «Эхо» — «Время»), Веры Павловой, Владимира Рецептера (чудесная подборка в «Знамени», № 12!), Геннадия Русакова, Владимира Салимона, Александра Тимофеевского? А неожиданный, щемящий синтез филологии и мемуарной лирики, явленный Омри Роненом в книге «Из города Энн» (СПб.: Звезда)? А «Конец театральной эпохи» Марины Давыдовой («О.Г.И.») и «Невеста Букера» Натальи Ивановой («Время»)? Разве это марево? Неужели все это не перевешивает бесцветных опусов, забыть которые хочется, еще не дочитав, дутых сенсаций, придуманных репутаций, мстительных сплетен, околопремиальной дури, тлеющих скандалов и прочего литературного быта?
Нет, не марево. Да, перевешивает. Но и Белинский выдохнул знаменитое У нас нет литературы, прежде выдав немалый список писательских имен, иные из которых были ему очень дороги. Писал я не раз, что нам выпала эпоха отдельных творцов. Кажется, эта отдельность приняла угрожающий размах. Писателей у нас много. Есть ли литература — не знаю. Особенно памятуя о том, что в уходящем году ничего не опубликовали очень важные для меня прозаики — Марина Вишневецкая, Андрей Геласимов, Андрей Дмитриев, Валерий Исхаков, Владимир Курносенко, Олег Павлов, Ольга Славникова… Надеюсь на будущее. А сейчас, отставив объективность, скажу о тех, кто видится мне главными героями словесности-2005.
Их — по завету коллег-кинообозревателей — десять.
Олег Зайончковский
Два года назад, после публикации фрагментов романа «Петрович» в традиционно «молодежном» предновогоднем «Октябре», Зайончковский был «одним из многих» дебютантов, появление которого мало кто заметил. Год назад, после букеровского успеха романа в новеллах «Сергеев и городок», Зайончковский виделся «человеком из ниоткуда», которому вдруг повезло — то ли жюри глянулся (у нас ведь любят «находить таланты», особливо «немосковские»), то ли на выигрышной фактуре выехал. Сегодня, после повести «Люда» («Октябрь», № 1), полного «Петровича» («О.Г.И.») и «Прогулок в парке» («Октябрь», № 10), типовые сказки развеялись дымом — стало ясно, что Зайончковский не дилетант-удачник, а опытный профессионал, что городок Сергеева, во-первых, очень разный (в повестях обнаружились новые грани этого обаятельного, а иногда — зловещего локуса), а во-вторых, совсем не похож на город Петровича, что Сергеев отнюдь не «выросший Петрович».
Эффект достоверности обусловлен не «материалом», а творческим отношением к реальности. Зайончковский действительно пишет «про себя» и «про свое», но не потому, что был Петровичем (стал Сергеевым), а потому что увидел Петровича, Сергеева, Люду и Лешу, любителя ночных прогулок и его могучего кобеля — увидел и посмотрел на мир (заштатный городок, готический парк, великую реку, влекущую Москву, недавнее и далекое прошлое, многоликое сегодня) их глазами. Он доказал, что лиризм и верность себе не подразумевают монотонии — тем интересней, что этот художник до мозга костей воплотит в слове завтра.
Леонид Зорин
Февраль: «Завещание Гранда» («Знамя») — карнавальная (в бахтинском смысле) история, что началась на кладбище, текла под гром поминальных речей, бесстыдный светский треп и шелест архивных бумаг, а закончилась веселым освобождением из ласковых объятий суеты. Сентябрь: «Обида» (тот же журнал) — строгий роман, завершивший трилогию о «национальной идее», о прирастании мстительного зла, о тлеющей ненависти, которую упоенно раскочегаривают отцы и дети большой обиды.
Два «маленьких романа», изящно выстроенных, оркестрованных отточенными диалогами, не отпускающих до последних строк, где развязка слита с новой загадкой. Два акта человеческой комедии, два отчета о безнадежности наших порывов (зло расчетливо и напористо, конформизм притягателен, слово вряд ли хоть как-то отзовется), оборачивающихся призывами встать над обидой. Поражение весьма вероятно, но нельзя загодя с ним соглашаться. Писателем быть смешно, но писательство дарует счастье. Зло жаждет угробить любовь, но дело любви не кончено, если то истинная любовь — к женщине, к слову, к России, к жизни. Зорин знает великое скопище «фактов», кричащих об ущербности рода людского и всегдашней «злобе дня». И вопреки «фактам», историческому опыту, тонким софизмам, где ложь смешана с правдой, верит в нас и наше будущее. Потому на девятом десятке остается писателем. Кажется, в большей степени, чем кто-либо иной.