Чем она «авангардной» партии жюри не потрафила, ума не приложу. Или тут «консерваторы» за себя постояли? Коли так, то жаль. При всей аффектированной манерности и литинститутской вере в «приемчики», Рубанова куда живей и талантливей, чем наш постсоветский сто двадцать седьмой вице-Борхес Ильдар Абузяров, которому выпала завидная доля состязаться с самим собой: в шорт-листе (вопреки всякой логике) блистают два его рассказа — «Почта» («Октябрь», № 2 — безумная девица, письма без текстов, сочинение книги о Японии, фарфоровая чашка, переплетчик, исхищающий корреспонденцию из почтовых ящиков; в общем, «гораздо приятнее общаться с великим Инь под великим Янь») и «Мавр» («Дружба народов», № 12; игральные автоматы, братки, врубающие счетчик, профессор логистики, ориентальные пряности, шахматы судьбы и нарды абсурда, мудрость вещих снов и мораль о вреде красивой жизни).
О рассказе Юрия Горюхина «Переходный возраст» («Бельские просторы», № 11) сказать ничего могу: выходящий в Уфе журнал я пропустил. С одной стороны, поощрение провинциалов (особливо печатающихся далеко от Москвы) входит в премиальный канон. С другой, открытая премией Белкина за 2002 год повесть Горюхина «Встречное движение» (печаталась в тех же «Бельских просторах») была и впрямь хороша. С третьей, после нее Горюхин словно исчез, хотя не так устроены сегодняшние журналы, чтобы не схватиться за одаренного автора с периферии. Если «Переходный возраст» — вещь достойная, то очень странно, что она не обнаружилась в том же «Знамени». Либо «Новом мире». С четвертой, «Канцелярский клей Августа Мебиуса» (казаковский шорт-лист 2003 года) тоже в Уфе был тиснут… Поди, разберись.
«Воробей» Александра Илличевского («Новый мир», № 7) — рассказ сильный. И не только из-за страшной темы (голодомор 1933 года); выстроен умно, в интонации нет ни надрыва, ни сентиментальности, персонажи зримы, рассказчик — тоже. Но «Воробей» уже отмечен премией журнала, о чем прекрасно знали члены жюри. Премиальное удвоение не в наших нравах. Вводить же сочинение такого уровня «для галочки», по-моему, безвкусно.
Если Абузяров замещает Борхеса, то Денис Осокин разом Платонова, Добычина и кое-кого еще из многоцветных двадцатых. Продвигать его околофольклорные опусы начали года два или три назад (публикации в «Знамени», книга в «НЛО»), что-то любопытное в них грезилось, но при ближайшем рассмотрении стилизаторское разнотравье оказалось тоскливо однообразным. Пишет Осокин без больших букв. но с большими полями — текст по центру страницы. строчки выровнены — из знаков препинания в чести тире да точки, редкая запятая либо двоеточие проберутся в осокинские истории. из простой жизни сельских колдунов. или сантиментальных чекистов. в «новых ботинках» («Октябрь», № 9) чекисты не наблюдаются. наблюдаются колдуны. «капитон-кугыза — дед капитон или дядя — старый человек за семьдесят. красный свитер с надорванной горловиной — черная шапка — черный тулуп». и т. д. пеледыш — пайрема. параньга — морки. Бамбара-чуфара, она же скорики-йорики.
Закрывает список претендентов Сергей Солоух. Рассказ «Окисление» («Новый мир», № 9) бесспорно ярче, напряженней и изящней всех прочих соискателей «казаковки». Как, впрочем, и вошедшие в тот же триптих «Химия» «Кристаллизация» и «Растворение». Или «Вычитание», «Равенство» и «Умножение», составившие триптих «Математика» («Октябрь», № 8). Или «Свет» (входивший в прошлогодний казаковский шорт-лист»), «Движение» и «Тепло» («Физика» — «Октябрь», 2004, № 8). Или любая из более ранних солоуховых «Картинок». От того, что на самом деле все тексты цикла «Естественные науки» (не знаю, будут ли там «Биология», «Астрономия» или что-нибудь еще) хитро сцеплены, а в каждом триптихе есть сквозной сюжет, рассказы эти самоценности не теряют. Хотя, возможно, когда «цикл» достроится, его и надо будет выдвинуть на Букера. Романы у Солоуха не хуже рассказов — кстати, первый из них, опубликованный в «Волге» двенадцать лет назад, а написанный того раньше, наконец-то обрел книжную форму: великолепная «Шизгара» вышла во «Времени», не утратив вечной молодости, но потеряв почему-то второе название «…, или Незабвенное сибирское приключение». Дадут Солоуху «казаковку», прирастет премиальный сюжет дополнительным приятным смыслом. Не дадут — останемся при слогане Мы не такие. Тоже информация. Хуже, чем на последнем Букере, всяко не получится.
Лучшая повесть 2005 года названа не будет. Иван Петрович Белкин берет тайм-аут.
16.12.2005.
Памяти Е. М. Мелетинского
Скончался Елеазар Моисеевич Мелетинский. Совсем недавно — 22 октября — замечательному филологу исполнилось 87 лет.
Жизнь Елеазара Моисеевича была не только долгой, но и трудной. В 1940-м году он окончил МИФЛИ, в 41-м оказался в Красной армии, в конце 42-го попал в окружение, чудом выйдя из которого, был в первый раз арестован. Тогда «обошлось»: он был осужден на десять лет, но в лагере актирован как тяжело больной. Даже работать по специальности позволили — сперва в Среднеазиатском университете, затем в Карело-Финском. В Петрозаводске (1946–1949) Мелетинский даже заведовал кафедрой литературы — до нового ареста, естественно «совпавшего» с компанией по искоренению «безродных космополитов». Осужденный за антисоветскую агитацию, он отбывал лагерный срок до послесталинских послаблений 1954 года. О своей непростой молодости Мелетинский смог рассказать лишь в новые времена: в 1992 году «Знаменем» (№ 10) были напечатаны мемуары «Моя война»; позднее воспоминания вошли в том избранных трудов, изданный к 80-летию ученого.
В 1958 году недавний зэк выпустил первую книгу «Герой волшебной сказки. Происхождение образа», построенную на богатом и разнородном материале, не только европейском, но и меланезийском, палеоазиатском, африканском, индейском. Уже здесь Е. М. предстал исследователем, по-настоящему включенным в контекст мировой фольклористики и этнографии, что в ту пору можно было поставить в заслугу весьма малому числу отечественных специалистов. Высокий научный статус Мелетинского был подтвержден его книгами об архаическом эпосе (преимущественно скандинавском, но с учетом множества инокультурных параллелей — 1963, 1968).
Благодаря Е. М. изучение мифологии и ранних форм словесного искусства (героический эпос, волшебная сказка) стало одним из важнейших направлений той поистине новой (хоть и глубоко укорененной в русской и мировой научной традиции) гуманитарии, что формировалась в 60–70-х годах. Без Мелетинского нельзя представить себе тогдашнего филологического прорыва, как и истории тартуско-московской семиотической школы, воздействие которой далеко выходило за рамки любой из научных дисциплин. Е. М. был инициатором появления серии «Исследования по фольклору и мифологии Востока» (автономно существовавшая в издательстве «Наука» Главная редакция восточной литературы), вскоре вошедшей в обязательный рацион отечественных гуманитариев. Серия открылась переизданием «Морфологии сказки» В. Я. Проппа, работы принципиально новаторской, уже обретшей классический статус на Западе (причем не только для фольклористов, но и для теоретиков литературы) и основательно забытой в отечестве. Второе рождение «Морфологии сказки», сопровождаемой глубокой и крайне информативной статьей Мелетинского о западных рецепциях книги Проппа, должно счесть одним из ключевых событий в истории наших гуманитарных наук (и нашего просвещения) второй половины ХХ века. То же можно сказать о капитальной двучастной статье (по сути — монографии) Мелетинского и его младших коллег (С. Ю. Неклюдов, Е. С. Новик, Д. М. Сегал) о волшебной сказке, вдохновенно, конструктивно и смело развивающей идеи Проппа (закономерно появилась в IV и V выпусках тартуских «Семиотик», легендарных «Трудов по знаковым системам», 1969, 1971). В 1976 году появилась «Поэтика мифа»: никогда еще отечественный читатель не получал столь подробной информации ни об истории и сегодняшнем дне изучения мифа и ритуала (первая — историографическая — часть, где внятно и без «советизмов» шла речь хоть о Леви-Брюлле, хоть о Юнге, хоть о Леви-Строссе, хоть о Фрае), ни о собственно мифе (часть вторая), ни о мифологизме в литературе ХХ века (часть третья, особое внимание в которой уделялось Джойсу, Томасу Манну и Кафке). Конечно, эта работа была важна для коллег автора, но не менее существен был ее общественный резонанс. «Поэтика мифа» одновременно открывала неофиту огромные смысловые пространства и учила внутренней свободе.
В научной (и просветительской) работе «позднего» Мелетинского можно условно выделить три сферы: палеоазиатская мифология; историческая поэтика средневековых эпоса, романа и новеллы, рисующая сложный путь трансформации мифа в разных литературных жанрах и их позднейшие дифференциации; проза Достоевского, рассмотренная при свете мифологии и исторической поэтики. Мелетинский был не просто заместителем главного редактора энциклопедии «Мифы народов мира» (1980–82) — без Е. М. и его учеников издание, что само мгновенно стало мифом, не могло бы состояться. С начала 90-х годов он возглавлял журнал «Arbor mundi. Мировое древо» и Институт высших гуманитарных исследований при Российском государственном гуманитарном университете, студентам которого выпало счастье слушать лекции Елеазара Моисеевича. В годы наконец обретенного официального признания он оставался исследователем и наставником, ученым и литератором, человеком, соприродным мировой культуре, прошедшим сквозь тяжкие испытания, но сохранившим высокий дух и ясную мысль. Даже тем, кто был знаком с Мелетинским лишь по его трудам, становилось светлее от вестей, что он не перестает работать, появляется на конференциях, общается с учениками… Надо надеяться, что наследие Мелетинского найдет вдумчивых истолкователей и квалифицированных издателей, а добрую память о нем сохранят не только родные и близкие.
19.12.2005.
Ловись, рыбка большая и малая
Издательство «Захаров» одарило публику «Трилогией» Владимира Сорокина
Владимир Сорокин завершил свой «ледовый» поход — теперь у романа «Лед» (2002) есть не только приквел («Путь Бро» — 2004), но и сиквел под названием «23 000». Индивидуального тиснения этот текст пока не удостоился — издательство «Захаров» предпочло выпустить всю «Трилогию» в одном томе с синевато-серебристой ледяной обложкой. Издатель, похоже, уверен, что счастливые обладатели двух первых романов не пожалеют лишних рублей, дабы поскорее узнать, чем же там дело кончилось.
Спите спокойно — кончилось все хорошо. Прямо как в типовых американских блокбастерах об очередном конце света: в последнюю секунду неотвратимая катастрофа столь же неотвратимо предотвращается, сладкая парочка усталых, но довольных спасителей человечества по исполнении долга возвращается к нормальной жизни, на смену общему плану (безлюдный, но ласковый, сулящий светлое будущее неоглядный простор) приходит план самый крупный — поцелуй в диафрагму.
Но для кого же все кончилось хорошо? Для чающих преображения 23 000 детей Света, коим надлежало наконец-то собраться в единый круг и хором заговорить сердцами, дабы так исправить роковую ошибку мироустройства, навсегда упразднить косную дурную материю? Или для «мясных машин» — неостановимо жрущих, испражняющихся, спаривающихся, убивающих и прикрывающих свою мерзость многообразными фикциями так называемой «культуры» («религии», «идеологии», «политики», «морали», «искусства»)? Разумеется, и для тех, и для других. Так не бывает? Еще как бывает!
Светородно-светоносные братья и сестры доукомплектовались. Роман начинается похищением того самого пухленького пукающего малыша Миши, что возник на последних страницах «Льда», а после удачно проведенной операции предстал одним из самых могучих детей Света. Ближе к финалу описаны три последних приобретения братства блондинистых нелюдей. Однако для решения глобальной задачи 22 998 избранникам потребно стороннее содействие. Два монстра уже умеют говорить сердцем, но по причине малолетства еще не могут стоять на месте и пялиться в искомую точку. Кто-то должен фиксировать их бренные тела в момент последнего камлания. Конечно, «мясных машин» не жалко. (Во-первых, по определению, а во-вторых, по исправлении ошибки Света все они и так загнутся, независимо от того, где будут находиться во время «Ч».) Но ведь не сдюжат! Дрогнут, предадут, попытаются спастись — и вся работа насмарку! Нужны особенные машины — что-то вроде «ценных евреев» при столь дорогих эстетическому чувству Сорокина нацистах. А где ж их взять?
Решение тривиально (иных у светочудищ и придумавшего их Сорокина не бывает): испытания сердец ледяным молотом могут закончиться не только преображением «мясной машины» или ее гибелью; кое-кто после проверки на вшивость остается в живых. Вот из этих-то «недобитков» и надо отобрать пару наиболее приемлемых — решительных, смелых, находчивых, обуреваемых страстью (пусть этой страстью будет идиотская ненависть к людям Света, что сгубили «недобитковых» родных и искорежили жизнь им самим — все равно в этой страсти есть «ледяной» привкус). Для выявления этих персонажей — ими оказались русско-американская еврейка Ольга и швед Бьорн — проводится грандиозная работа: провокативная игра в Интернете (организация пострадавших от ледяных молотов ищет подельников-мстителей), заманивание «недобитков» в подконтрольное местечко, перемещение их в подземный концлагерь, еще одна провокация (старый, мудрый, презревший жизнь и смерть пленник братства указывает Ольге путь к свободе — конечно, мнимый), проверка дееспособности кандидатов в ходе «вдруг» вспыхнувшего мятежа заключенных (классический набор голливудских догонялок, коих, впрочем, хватает и в других эпизодах)… В результате самые смышленые из «мясных машин» прибегают куда надо (в крепкие объятья хозяев), чем доказывают свою надежность.
Они и впрямь не подкачали — удержали монстриков, дали им — вкупе с монстрами взрослыми — проговорить сердцем двадцать три Слова. «И вздрогнула земля». А когда она отдрожала свое, очнувшаяся Ольга обнаружила окрест себя 23 000 трупов. Ну и Бьорна, который долго не мог прийти в себя, но зато потом, когда над ледяным островом взошло солнце, сообщил Ольге (и почтеннейшей публике), что он понял «все». А далее, радостно смеясь, разъяснил: «Все это создано! <…> И создано для нас! Специально! Чтобы мы жили! <…> И все это создано Богом, — произнес Бьорн и перестал смеяться». Потом слово Бог в творительном падеже наши голые люди (перед последним рывком братья Света зачем-то раздели своих рабов) на голой земле повторяют одиннадцать раз, обретают желание молиться, осознают, что молиться они не умеют, и решают, что надо вернуться к людям и спросить у них, как молятся Богу.