Не бывает шорт-листов, которые нравятся всем. Недоумения, обиды, несогласия были высказаны и сейчас. Весьма эмоционально. Пожалуй, за всю нашу новейшую премиальную историю не припомню столь единодушного отторжения судейского выбора. Понимаю коллег, давших волю иронии и гневу на пресс-конференции. Но порыва их разделить не могу. Результат столь ясен, что обсуждению не подлежит.

Нет, я не о том, что судьям не потрафили романы, которые мне наиболее близки и интересны («Пир» Владимира Алейникова, «Петрович» Олега Зайончковского, «Они» Алексея Слаповского) -- разновкусие в порядке вещей, а мои предпочтения никому не указ. Но в шестерку не вошли и «Эвакуатор» Дмитрия Быкова, «Аниматор» Андрея Волоса, «Вий». Вокальный цикл Шуберта на слова Гоголя» Леонида Гиршовича, «Священная книга оборотня» Виктора Пелевина, «Венерин волос» Михаила Шишкина -- то есть книги, в симпатиях к которым меня никак не заподозришь. Я писал о них резко (или очень резко), окажись они в шестерке, скорее всего снова заявил бы о своих эстетических и идеологических несогласиях с авторами, мог бы сокрушаться о расхождении во взглядах с судьями, мог бы печалиться об их решении, но не усомнился бы в его резонах. Обо всех этих работах я в пору их обнародования счел должным высказаться -- то есть признал их присутствие в словесности, их соотнесенность с теми или иными социокультурными тенденциями, их современность и значимость. Узреть нечто подобное в сочинениях Евсеева, Ермакова, Солнцева и Чижовой я не могу.

Какая там «живая жизнь», если в романах Евсеева и Чижовой о недавнем (мне худо-бедно памятном) прошлом не пахнет и элементарным правдоподобием? Какие там поиски жанра, если ермаковский «Холст» (при моей-то давней любви к прозаику и многолетних самоуговорах: ну должен же он наконец очнуться, вернуться к себе -- ведь такой писатель был!) дочитать до конца можно только по долгу службы? Какой там выход за пределы «букеровской тусовки» (пафосная сентенция члена жюри Аллы Марченко), когда трое из соискателей (Ермаков, Найман, Чижова) в шорт-листах уже бывали, а с «молодым» (тридцатишестилетним) Гуцко литературный истеблишмент года три носится как с писаной торбой? (К этому грустному сюжету еще вернемся.) Забавная логика: попади во второй раз в шорт-лист Гиршович, Зайончковский, Михаил Левитин («Брат и благодетель»), Сергей Носов («Грачи улетели»), Шишкин -- «тусовка», а коли «наши избранники» -- благорастворение воздухов. Право слово, хотите сказать, что бесит вас Слаповский с его победительностью, переизданиями, четырехкратным попаданием в букеровские шорт-листы, успехом на ТВ, до сих пор не прощенным самовольным (без справок от «опытных» редакторов-благодетелей) приходом в литературу и умением писать, -- так и говорите. Хотите сказать, что боитесь дать Шишкину еще одного Букера (особенно после того, как он получил «Национальный бестселлер»), -- так и говорите. Хотите сказать, что поперек горла вам Зайончковский, который в прошлом году заявил о себе опять-таки без спросу и протекций, -- так и говорите. А про «тусовки» и «живую жизнь» -- не надо. Без того смешно.

И не надо про то, что Гуцко, дескать, пишет хорошо, только редактируют его плохо (та же Марченко). Мы не на производственном совещании в «Дружбе народов». Премии дают не за «благие намерения». К чему приводит истерическое заласкивание «самородков» (их же в первую очередь унижающее), можно видеть на примере Ермакова, нынешнее поощрение которого иначе как милостыней не назовешь. Гуцко действительно даровитый писатель. И умный (волевой, а не заискивающий) редактор ему действительно нужен. Роман «Без пути-следа» написан расхлябано, сюжет то дергается, то провисает, развязка никак не мотивирована. Текст сильно проигрывает предшествующей повести «Там, при реках Вавилона», которую в издании «Вагриуса» вдруг назначили «первой частью» романа -- изрядные, однако, представления о композиции! О какой премии тут говорить?

А о ней и не говорят. Кажется, всем ясно, что лаврами увенчают Наймана. Кто бы спорил: хотя «Каблуков» видится мне не самым удачным романом Наймана (и вторичным по отношению к его прежним работам, и слишком претенциозным), в значимости этого сочинения сомнений нет. Как нет сомнений в давней и прочной дружбе Наймана и Аксенова, памятники которой можно найти в книгах обоих писателей. Найман -- единственная бесспорная фигура в шорт-листе. Найман мог бы заслуженно претендовать на премию и в куда лучшем окружении. Созданное волей жюри бесптичье чести ему не прибавит. Хотелось бы, чтобы не убавило.

Впрочем, «изгибистость» судейской команды страхует от желания что-либо предсказывать. Захотят в третий раз (после бестактно урезанного лонг-листа и карикатурной шестерки) показать почтеннейшей публике нечто «дакое» -- покажут. И тем, кто сейчас цитирует Тараса Бульбу (Нет уз святее товарищества), придется меланхолически напевать: Ах, зачем было огород городить? Ах, зачем было капусту садить?

10/10/2005

Мука и счастье

Серия «Жизнь замечательных людей» приросла двумя отменными книгами: это «Горький» Павла Басинского и «Борис Пастернак» Дмитрия Быкова. Книги эти выстроены по-разному (достаточно сказать, что биография Пастернака в два раза объемней горьковской — почти 900 страниц против 450, хотя прожил Алексей Максимович лишь двумя годами меньше, чем Борис Леонидович, а написал много больше); герои их не только обладают разными статусами в сегодняшнем типовом сознании (что не так уж важно — для человека вменяемого масштабы личностей Пастернака и Горького бесспорны), но и глубоко несхожи (если не сказать — полярны) по своей человеческой и художнической сути; мировоззренческие позиции авторов (известные по их прежним работам и приметные в книгах «ЖЗЛ») близкими не назовешь… Все это, однако, второстепенно. Как и те частные возражения, что возникают при чтении книг Басинского и Быкова (сильные работы не могут быть бесконфликтными) и должны быть проговорены при детальном их рецензировании. (Надеюсь, квалифицированные отклики появятся и не сведутся к ловле блох — тех оговорок, мелких ошибок, стилевых накладок, без которых опять-таки ни одно большое исследование не обходится.) Первостепенно же, что мы получили увлекательные жизнеописания великих писателей, авторы которых много о героях знают, серьезно, одолевая соблазны общих мест (и обратных общих мест), о них думают и по-настоящему их любят.

Лучшие главы книги Басинского — начальные («Проклятие рода Кашириных», «Сирота казанская», «Опасные связи»). Это не значит, что остальные «хуже». Басинский выразительно характеризует сложные отношения Горького и Толстого. Немало важного сказано о горьковской квазирелигии социализма. Четко прописан ленинско-горьковский сюжет (в частности, тот страх перед Горьким, что испытывал вождь мирового пролетариата, с удовлетворением спровадивший писателя в «прекрасное далеко»). Емко и сдержанно (от чего не менее страшно) характеризуется конец Горького, обусловленный всем ходом его «романа» со Сталиным: дело не в том, были ли убиты чекистами сперва сын Горького, а потом сам писатель (Басинский приводит ряд аргументов против этих гипотез), а в том, что деспот переиграл Горького, сумел его поставить себе на службу и в итоге ласково придушить. Удачна глава о Леониде Андрееве («Дружба-вражда») с обилием психологических этюдов и любопытных наблюдений над андреевскими сочинениями. При этом, однако, многое остается за кадром: не ясно, к примеру, как в жизнь Горького входили разные женщины, горьковское переживание войны и революции дано почти вне событийной хроники, бегло говорится о жизни за границей, очень уж лаконично характеризуется литературно-политическая борьба перед Первым съездом и деятельность Горького по приезде в СССР… Да и о ряде важных сочинений Горького сказано мимоходом.

Я не думаю, что у Басинского нет «материала» или мыслей об иных жизненных сюжетах, равно как и о, скажем, «Дачниках», «Врагах», «Деле Артамоновых» или «Жизни Клима Самгина». Не думаю и, что автор опасается затрагивать какие-то эпизоды или тексты. Пунктирность повествования не отменяет его цельности. У Басинского весь «зрелый» (ставший большим писателем) Горький дан при свете Горького «раннего», «дотворческого». Там — в детстве, отрочестве, юности — биограф ищет (и находит) ключи к личности героя (потому в начальных главах не раз забегает вперед). Там истоки горьковского богоборчества и жажды идеала, раздражения на «людей» и влюбленности в «человеков», гуманизма, оборачивающегося безжалостностью, и индивидуализма, способного отозваться тотальным коллективизмом. Там драма отверженного и порыв самоутверждения, культ знания и завороженность «силой», «ницшеанство» до чтения Ницше, «марксизм» до эсдеков, «ХХ век» до его прихода, клубок «противочувствий» к мужику, купцу, фабричному, интеллигенту — со всеми то восхищающими, то ужасающими следствиями. Там — вечная мука Горького, избыть которую он не мог ни конструированием утопий, ни карнавальными забавами, ни экстатическим писательским трудом… А если все уже «обретено», то можно и не грузить читателя подробностями (пусть только держит в памяти первые главы), а издательство — перебором листажа.

Это — выбор. Сознательный — даже если сложился он не без учета «внешних факторов» (сроков сдачи рукописи, оговоренного объема). И вызывающий уважение. Понимая сколь бестактно звучат советы автору, сделавшему большое дело (и думавшему о своем предмете куда больше, чем незваный советчик), все же позволю себе надеяться на расширенное издание книги Басинского, где он представит жизнь писателя Горького и его книги более детально и «сцеплено», выявив те смыслы, о которых сейчас не всякий догадается.

Дмитрий Быков о Пастернаке высказался сполна, хотя суть его огромной книги четко выражена в первом предложении первой главы: «Имя Пастернака — мгновенный укол счастья». Насколько Горький — даже на вершине успеха — не мыслим без точащей его муки (и игры какого-то засевшего в нем черта — жуткое признание в записке неудавшегося самоубийцы Алексея Пешкова), настолько Пастернак — даже в самые черные его дни — неотделим от счастья (и чувства избранничества, благословенности, соответствия того, что с ним делается и что он делает, Высшему замыслу). Басинский и Быков, уж конечно, не сговариваясь, венчают свои книги фантастическими эпилогами (у Быкова, впрочем, за ним следует эпилог обычный — о том, как шла жизнь после смерти поэта). Басинский выдвигает «гипотезу» о Горьком как инопланетянине; он был командирован на землю для изучения Человека, а после «смерти», прибыв в «свой» мир, не смог превозмочь тоску по оставленным чужакам, поведать многомудрым собратьям, что же такое Человек, и — вновь, как бывало на земле, — заплакал. Быков отправляет умирающего Пастернака в Элизиум, где его нетерпеливо ждут и друзья-поэты, и поэты времен минувших. «Краем сознания радуясь очередному чудесному совпадению самых счастливых своих догадок с действительностью, которая по своей ликующей праздничности все же бесконечно их превосходила, — он склонил голову перед встречающими и сказал просто и коротко:

— Рад». Что было совсем иначе (хотя тоже правильно) понято теми, кто расслышал эти слова на земле.

Фантастический финал естественно вырастает из повествования Быкова, которое иначе как «счастливым» назвать нельзя. Счастье героя (которое, вопреки привычным «умствованиям», не отменяет ни боли, ни сострадания, ни хмельных заблуждений, ни высокой трезвости огромного ума, прозревающего логику бытия и смысл истории) передается автору. Быков счастлив рассказывать о красоте жизни Пастернака, о ее эстетическом совершенстве, о тайнописи «случайных» и глубинно согласованных эпизодов. Он видит, как в «разных» — разнесенных во времени и/или обусловленных «контекстами», а то и восприятием современников — ипостасях Пастернак остается самим собой. Он слышит его неповторимый голос в каждой строке, вне зависимости от того, насколько она биографу любезна и близка. Он знает цену пастернаковским «слабости» и «невнятности» (хотя иной раз, по-моему, квалифицирует так вполне внятные стихи) и умеет выявить сокровенное в якобы «простых» текстах. Он понимает, что великий поэт притягивал к себе людей крупных.

Поэтому в книге Быкова нет статистов — женщины, которых любил Пастернак, его родные и друзья даны в полный рост, каждый — в своей бесценной неповторимости. И так же речь ведется о Маяковском, Цветаевой, Мандельштаме, Ахматовой, Ольге Фрейденберг, правота которых не совпадала и не могла совпасть с правотой Пастернака. Поэтому в самых рискованных сюжетах биограф равно чужд односторонности и примиряющей пошлости.

Наверно, так написать можно только о Пастернаке. Но о нем надо было написать именно так.

18.10.05

Будем надеяться

Представив читателю «жезеэловские» книги Павла Басинского и Дмитрия Быкова (соответственно «Горький» и «Борис Пастернак» — см. «Время новостей» от 18 октября), я понял, что вынес за скобки два принципиальных и для меня тесно связанных сюжета. Во-первых, это чувство признательности издательству «Молодая гвардия» за выбор как «героев», так и авторов. Во-вторых, это часто неизбежная и роковая для биографий художников проблема соотношения в них «жизни» и «творчества». Оба сюжета, как кажется, должны быть развернуты.

«ЖЗЛ» ныне работает энергично, то и дело одаривая публику биографиями всевозможных политиков, спортсменов, куртизанок, дипломатов, военачальников, ученых, художников, авантюристов и — особенно — государей. План по дому Романовых почти выполнен. Даже о Екатерине Первой, чье царствование было недолгим, а жизнь документирована весьма скудно, Николай Павленко в прошлом году книгу выпустил. (Правда, тонкую; к тому же из ее 264 страниц 96 занимает публикация переписки Екатерины с Петром Великим.) Только в самое последнее время появились, к примеру, «Хрущев» американского историка Уильяма Таубмана, «Гофман» Рюдигера Сафранского, «Шарль Перро» (славен был не только «Сказками матушки Гусыни») Сергея Бойко. Нельзя сказать, что издательство пренебрегает русскими писателями — были (говорю о годах недавних) блестящие «Высоцкий» Вл. Новикова и «Мандельштам» Олега Лекманова, основательные «Вяземский» Вячеслава Бондаренко, «Пришвин» и «Александр Грин» Алексея Варламова, «Грибоедов» Екатерины Цимбаевой (странное сочетание исторической корректности и филологического дилетантизма, на грани дикости), были переиздания некогда гремевших жизнеописаний («Гоголь» Игоря Золотусского, «Гончаров» Юрия Лощица), было и еще несколько писательских биографий. Все вроде бы хорошо. Но, простите занудство, многие книги о русских классиках, некогда увидевшие свет в славной серии с факелом, во всех смыслах канули в небытие: они и недоступны читателю, и интерес могут представлять лишь для историка советского литературоведения и издательской политики. В результате в ассортименте «ЖЗЛ» сейчас нет достойных — написанных на уровне современного знания — биографий Ломоносова, Фонвизина, Радищева, Лермонтова, Белинского, Тургенева, Льва Толстого (право слово, не этим талмудом Шкловский памятен), Чехова (сознательно оставляю в стороне ряд книг, почитаемых «спорными»; иные из них, на мой взгляд, из рук вон плохи — и отнюдь не только в силу идеологической одержимости их авторов). Учтем, что с Пушкиным нынешние читатели «ЖЗЛ» знакомятся по двухтомному опусу Ариадны Тырковой-Вильямс, который и в пору своего создания слова доброго не стоил, а републикован у нас был по наивной доверчивости ко всему «эмигрантскому» (будто невежество и пошлость — исключительные привилегии подсоветских литераторов). Вспомним, что в «ЖЗЛ» никогда не выходили жизнеописания Тредиаковского, Сумарокова, Державина, Батюшкова, Дениса Давыдова, Баратынского, Языкова, Дельвига, Даля, Фета, Полонского, Леонтьева, Владимира Соловьева, и картина окрасится в еще более печальные тона.