Да, ждет Россия царевича-писателя-избавителя. И знает, что придет он либо из Польши, либо из Стекольного царства, либо из Белой Арапии, а всего вернее — из Мадисонского университета. Как явится, так всем и пондравится. И в столице-голубице, белобетонной Москве-матушке, и в болотном городке с неродным имечком, и среди прочих лесов, полей и рек. Пондравится почвенникам и западникам, волхователям и тусовщикам, путанам и бизнесменам, полиглотам и недоумкам, бандитам и правоохранителям, пейзанам, куртизанам и другим официальным лицам. (Разве что какой-нибудь буквоед полезет с расспросами, а после настрочит клеветон в худосочную газетенку. Знамо дело, зависть.) И хоть будет каждому грезиться свой личный рай, грянет ладный хор встречальную-величальную. Выпьем мы за гостя, Гостя дорогого. Свет еще не видел Пьяницы такого. Сам и наливает, Сам и выпивает, Сам и сочиняет, Сам и похмеляет. Вырастит духовность В нашем огороде, Возродит соборность во честном народе. Свет либерализма Ныне воссияет — У него харизма, Пусть повелевает. Пусть же нами правит он — Наш профессор Харингтон, Друг Натуры, Муж Культуры, Честь и слава всех времен.

И вроде бы пришел уже настоящий майский день, музыка играет так весело, возвернувшийся властелин готов произвести верных споспешников кого в Потемкины, а кого и в Пелевины, американская деловитость сплетается с русской духовностью, Наташа Ростова танцует со Штирлицем, ночной дозор шествует путем своим железным, Вера Павловна досматривает четвертый сон… И тут (в который раз на ефтом самом месте!): звук лопнувшей струны, стонет сизый голубочек, пряников вновь не хватает на всех, и тот, кто привиделся государем, захватив пригодную в дороге веревочку, прыгает в запряженный тройкой лихих журавлей аэробус и уносится в даль светлую под неумолчную раздольно-интеллектуальную песню. Трали-вали! Тили-тили! Нас опять околдовали, Нас опять обворожили! Неужели В самом деле Все качели погорели, Карусели пролетели? Мы не знали, Не хотели. Мы страдали, Мы пахали, Мы рыдали, Нас кидали. Мы устали, Возроптали. Тили-тили, Трали-вали. Мы восстали И изгнали Лиходея, Блудодея, Чародея, Скарабея, Хулигана, Наркомана, Пустозвона, Харингтона. Вот кто он! Вот кто он — соблазнитель Харингтон: Стыд Природы, Враг Свободы, Сукин кот и фармазон.

Домашнее имя автора «Золотой кости» от публики скрыто. Но ясно, что на «Роланда Харингтона» этот изобретательный, блестяще играющий русским слогом и знающий цену ходовым мифам писатель совсем не похож. На престол не претендует, златых костей не сулит, рецептов выпечки интеллектуальных бестселлеров не предлагает. Предлагает умную книгу. Местами — уморительно смешную, но приправленную печалью, что рождена частыми соприкосновениями с чистопробным идиотизмом (как русским, так и американским). Подводящую к очень серьезному вопросу: А не вздор ли все то, чем мы (и люди покрупнее нас) так азартно занимаемся? Недостаток у книги один — длинновата. Но остановить Роланда Харингтона, что таится в каждом из нас, никому не под силу.

27.12.2004.

Под занавес

Хотя считается, что декабрьские номера журналов призваны служить свалкой неликвида (отказывать уже поздно, а тянуть в новый год моготы нет), по четырем московским литературным ежемесячником этого никак не скажешь. В «Октябре» своя традиция: там уже много лет под елочкой устраивают детский утренник, на котором две памятные с детсадовских лет последовательные акции (прочитал стишок — получил подарок) сливаются в одну — публикацию «молодых» писателей. Много раз признавался, что не люблю какие-либо выгородки и резервации: «новые имена» должны быть интересны не «новизной» собственно имен (мы и так знаем, что пишущий народ не переводится), но качеством текстов. Между тем, в иных случаях трудно понять, имеем ли мы дело со случайным человеком, чей опус чем-то глянулся редакции и был доведен ею до нужной кондиции, или с действительно новым писателем. Единственная крупная вещь — «Гарем» ташкентца Сухбата Афлатуни — явно подается редакцией как событие (она отмечена журнальной премией «Дебют» и выдвинута на премию Белкина). С одной стороны, вроде бы и ничего: легкая безуминка в описании тесной квартирки, войдя в которую, всякая женщина обречена полюбить ее блаженного хозяина и навсегда остаться в нищем и трогательном гареме, забавные сценки, какой-то незнакомый восточно-коммунальный аромат. С другой же, как только начинается собственно сюжет (натурально, фантастический) от невнятной таинственности становится попросту скучно, а когда понимаешь, что вообще-то здесь клубятся некие гуманистические смыслы, — скучно вдвойне. «Фиалки» Дениса Бугулова (Владикавказ) и «Монах, инспектор и история со снежками» Олега Железкова — рассказы грамотные, но не равные тем амбициям, что, похоже, обуревают их авторов. «Братья» Елены Холоповой (Сыктывкар) — рассказ сильный; вопрос в том, сумеет ли автор писать о чем-то менее жутком (и фактурном), чем вымирающая деревня.

«Знамя» вновь печатает открытого журналом год назад Евгения Даниленко: роман (точнее — конспект романа, который, видимо, никогда не будет написан) называется «Ангелочек». Ангелочек — домашняя форма имени главной героини (Ангелина), которое рассекречивается лишь после смерти этой трогательной «кукольной» барышни, что родилась в южном селе, мечтала о красивой жизни, пленяла чуть ли не всех встречных мужчин, но счастья и не понюхала. За деловитостью интонации прячется сентиментальность, каковую при желании можно трактовать философски (мол, зачем жила? зачем страдала?). Приятно смотрятся, как это и должно быть, узнаваемые рассказы Евгения Попова: в первом («Открепительный талон») на избирательном участке писатель Гдов и забулдыга Хабаров вместо того, чтобы исполнить свой гражданский долг, отдав голос за одного из кандидатов в президенты РФ, обсуждают все ключевые проблемы бытия и новейшей российской истории; представление о втором дает название — «Небо в алмазах. Литературный рассказ с P.S., состоящим из тридцати трех примечаний». Обаятельна и своевременна сказка Розы Хуснутдиновой «Рождество в зоне». Наталья Иванова продолжает проект «Плюс-минус классика» статьей «Сад сквозь ад. Сто лет после Чехова» (привет Евгению Попову), а Сергей Чупринин публикует подборку «словарных» статей из предполагаемой книги «Русская литература сегодня: Жизнь по понятиям» («Баррикадное мышление», «Гамбургский счет», «Звезды», «Сиквел» и проч.).

«Дружба народов» закрывает год основательным (на два номера) романом ростовчанина Дениса Гуцко «Без пути-следа». Гуцко нынче входит в силу: его повесть «Там, при реках Вавилона» (тоже печаталась в «ДН») выдвинута на премию Белкина (и не без шансов на удачу), а рассказ «Осенний человек» уже вошел в шорт-лист премии Казакова. Роман явно мыслился автором как подведение итогов — фабульно он продолжает «вавилонскую» повесть: мы узнаем, как жилось бывшему тбилисскому мальчику и солдату советской армии на постсоветской родине-чужбине, в Ростове. Жилось и живется (вчерашние события перемежаются экскурсами в 90-е) худо. Написано по-разному. Отдельные эпизоды смотрятся много выигрышнее, чем целое. Автобиографизм сильно давит — собственно романные навороты (будь то бегство жены героя с норвежским профессором в уютную Европу или обморочивание героя приятелем-аферистом) выглядят надуманными. В финале герой, до того (при явном попустительстве автора) усиленно себя жалевший, вдруг осознает, что его жизнь была цепью измен. «Он предал страну, в которой собирался любить и растить своего ребенка, — тем, что не ввязался в драку, не имел смелости хотя бы попробовать сделать по-своему. Остановить то, что мерзко. И когда ему сказали: “Будет так”, скривился и молча ушел в угол. И когда страну изнасиловали, сказал “Вот сучка!” Предал ее, когда болезнь назвал судьбой, когда не увидел разницы между русским и хамом, говорящим по-русски. Предал, когда шулерские штучки признал за правила игры. Была возможность понять, был срок, чтобы стать сильным. Не стал. Предал, подумал — и предал еще раз». Звучит сильно (насколько осмысленно — другой разговор), но если это серьезный приговор, то роман нуждается в радикальной переработке, в мотивации и вины, и раскаяния обвиняемого. Утопия, конечно. Но не совсем абсурдная. Быть может, резкий эмоциональный всплеск на исходе романа (и стоящей за ним эпохи авторской жизни) отзовется реальной новизной следующих работ талантливого прозаика.

Поклонники Анатолия Азольского (и исторических детективов) не без удовольствия прочтут очерк «Смерть Кирова», комментарий не только к выстрелу в Смольном, но и к великой припевке Огурчики, помидорчики! Сталин Кирова убил в коридорчике. Убил ли, не убил, но в любом раскладе краше оба не становятся.

В «Новом мире» должно прочесть повесть Владимира Кравченко «Из пороха в порох». Пишет Кравченко мастерски — публикуется редко. Повесть строится на кричаще интимном материале — история похорон одиноко жившего во Львове отца перемежается воспоминаниями об отце (детскими и недавними) и зарисовками путешествия по Волге (в частности, рассказчик посещает тот городок, откуда некогда отец двинулся в большую жизнь). По сути, Кравченко ведет речь об оскудении (исчезновении) рода. Недаром отцовской кончине предшествует эпизод, когда рассказчик едва не погибает. Очень плотный и жестко связанный текст местами шокирует (как с детства считал, что есть запретные сюжеты, так и сейчас думаю), но при этом не оставляет сомнений: большая проза.

Не менее значима подборка нервных, играющих полунамеками, балансирующих на грани фантасмагории и обыденности рассказов Евгения Шкловского. Шкловский чует взрывоопасность привычного, отлаженного мира и умеет говорить о ней без истерики и символической агрессии, оставляя простор читательской мысли, но не позволяя проигнорировать те боли, миражи и напасти, что исподволь завладевают его персонажами. Обретя себя в рассказах последних лет и повести «Лапландия» (заслужено номинирована на премию Белкина), одаренный критик вновь подтвердил, что его дело — проза.

Увы, обо всем не скажешь. Понадеемся, что в новом году достойных материалов в журналах станет больше, а литературные обозреватели ничего из них не упустят.

28.12.2004.

Русская литература в 2004 году

Никогда еще не принимался я за годовой обзор с таким тяжелым сердцем. И не потому, что в уходящем году словесность выглядела много хуже, чем, скажем, десять лет назад, когда я впервые обнародовал свой «взгляд на русскую литературу» (понятное дело — 1994 года; то-то смеху над лже-Белинским было). Нет, год как год. Роман Анатолия Королева «Быть Босхом» («Знамя», № 2) куда любопытнее, чем его же десятилетней давности «Эрон», «Вольтерьянцы и вольтерьянки» Василия Аксенова («Октябрь», № 1–2) много ярче «Московской саги», что как раз дозрела до сериала, а если меня тогдашняя «Поэзия и неправда» Анатолия Наймана пленяет сильнее, чем его же «Каблуков» («Октябрь», № 8–9), то это дело вкуса. Не было в 2004 году прозы, сопоставимой с романом Георгия Владимова «Генерал и его армия», но такого ранга события вообще редки. Кстати, «Генерала» часть литераторского сообщества встретила в штыки, а еще большая — равнодушно. Точно так же, как другие славные сочинения 1994 года — «Плацдарм» Виктора Астафьева, «Казенную сказку» Олега Павлова, «Реквием по живущему» Алана Черчесова. Точно так же встречали живые книги все эти десять лет. Включая год уходящий, итоги которому (а заодно и недавнему прошлому) без меня подведены.

Контекст

16 декабря на заседании правительства РФ министр обороны сообщил, что он не знает «ни одного современного российского писателя, которого стоило бы читать». В реплике Сергея Иванова можно искать скрытые цели, можно дивиться, почему за литературные недочеты он корит коллегу по кабинету (никакому министру культуры не дано наладить словесность; даже если сам за перо возьмется, будут проблемы: у Мальро неплохо выходило, у Луначарского — так себе), можно заметить, что личное мнение министра о писателях стоит не больше, чем мое об обороноспособности страны. Все это будет словоблудием. Министр не сказал, что литература не нужна. Он сказал: я о литературе ничего не знаю. И то же самое может сказать любой инженер, менеджер, чиновник вне зависимости от вкусов, жизненного опыта, темперамента и достатка. Министр, сам того не желая, сказал: меня (и очень много кого еще) обокрали. Спроси его же, стоит ли читать Солженицына, и он скажет: да! Задай ему тот же вопрос о недавно ушедших Астафьеве, Владимове, Быкове, о ныне здравствующих Гранине, Бондареве, Искандере, Распутине (здесь не важно, кто из них как пишет в последние годы), и он вновь ответит: да! А забыл министр об этих писателях по той же причине, что заставила его упустить из виду и всех прочих. Если годами тебе со всех сторон твердят, что литературы больше нет, то мудрено и нечто живое (быть может, тебе близкое и нужное) в книжном хаосе разглядеть, и просто сообразить, что авторы хорошо тебе знакомых книг по сей день работают.

Нет охоты выяснять, кто именно обокрал читателя. Разбираться, кто заводил в темный переулок, кто по карманам шарил, кто на стреме стоял, а кто субсидировал долгосрочный проект. Руку тут приложили и издатели, и книгопродавцы, и гламурные журналисты, и продвинутые телевизионщики, и ревнители гиньоля, и адепты деидеологизации, и апостолы экономического либерализма без берегов (спрос рождает предложение — пипл хавает), и задушевные плюралисты, вечно требующие, чтобы повсюду цвело сто цветов (и не замечающие, как чертополох душит девяносто девять «собратьев»). И уже не важно, кто тут был ведом корыстью, кто «идеями», кто страхом перед новым барином, а кто простым, как мычание, желанием таким манером протыриться в литературу (я пришел — она воскресла). Сказано на сей счет было достаточно — в том числе в минувшем году (см., например, статью Натальи Ивановой «Литературный дефолт» — «Знамя», № 10). Толку-то…