Принцип «отдельности», сказывающийся и в искусстве как целом, и в его частных видах (сам не раз писал о «времени отдельных писателей») рифмуется с не менее приметным разрывом поколений. В книге Рассадина излагается история, случившаяся лет десять назад (и тогда же автором описанная). На доброй закулисной посиделке после литературного вечера Рассадин и Искандер весело вспоминают, как когда-то в гостях у Чуковского они лихо выпили выставленный Корнеем Ивановичем дорогой коньяк. Встает молодой (ох, и десять лет назад эпитет звучал сомнительно) прозаик (не скрою, мой друг) и говорит: вас, дескать, Чуковский привечал, а вы нас в упор не видите. Рассадин слышит в его словах напор захватчика, рвущегося вытолкнуть «стариков» (эпизод дан в соответствующем контексте). На том вечере я не был, но сюжет (слышал его изложение и от «антигероя») и тогда и сейчас кажется мне совсем другим. Не борьба за место под солнцем, а просьба о внимании, не отторжение, а тоска по контакту. Тогда я разозлился (если б не Станислав Борисович, а Имярек, плюнул бы; да и друг мой вряд ли стал бы абы кому душу изливать), что и отлилось в соответствующий текст. Наверно, излишне резкий. Действительно, были (и есть) борцы за место под солнцем, не стесняющиеся в выражениях — Рассадин и воспринял в этом ключе речь прозаика. Допускаю, не ловко построенную и не в том месте произнесенную. Но суть-то не в чьих-либо риторических навыках. Суть в том, что Чуковский Рассадина в гости звал (а Маршак вызывал со службы для многочасовых и отнюдь не деловых бесед), что Рассадин и многие его сверстники были тогдашним патриархам не просто интересны — нужны. Мы в ином положении.
Конечно, исключения есть. Самому доводилось слышать незаслуженно добрые слова от писателей, годящихся мне в отцы, а то и деды. Но такие случаи воспринимаются как исключения. Да и есть в них некое неуловимое отличие от той любви к молодым, что выразительно описана в «Книге прощаний».
Вот и получается, что в недавнем прекрасном телеспектакле по пьесе Леонида Зорина «Медная бабушка» (сбылась мечта Михаила Козакова, чья постановка во МХАТе в начале 70-х была варварски изничтожена) роли исполняют актеры, что по возрасту, пожалуй, ближе к режиссеру, чем к персонажам. Играют — замечательно (Виктор Гвоздицкий в роли Пушкина, по-моему, просто гениален; и Георгий Тараторкин феноменально точно угадал Вяземского). Возрастной зазор концептуально отыгран. Победа бесспорная. (Жаль тех, кто не видел.) Но вопросы-то и у восхищенного зрителя возникают. Нет в России «тридцатилетних» ярких актеров? Есть. Слишком дороги? Не верю, что прагматизм так силен, что деньги важнее возможности работы с такой пьесой и таким режиссером, что чуждо «молодым» желание просто почтить двух юбиляров (Казакову — 70; Зорину — 80). Все есть — кроме связи времен и единства культуры.
Кто виноват? Да мы и виноваты. Как бы ни глядели старшие на сегодняшнее бытие словесности (упоминания «новых» авторов в рассадинской книге можно счесть на пальцах одной руки), они свое дело сделали и делать продолжают. Должно быть благодарным за расположенность и открытость, а на нет и суда нет. Странно ждать сочувствия старших, если сам ты зачастую сверстников (не говоря о младших) в упор не видишь. Культура «шестидесятых», что по ироничному и глубокому замечанию Рассадина, кончилась в «девяностых», была делом рук не одного поколения, а несхожих художников и ученых разных возрастов — от патриархов до юнцов. Когда доминируют межпоколенческие (и прочие внутрикультурные) барьеры, приходит одичание.
А вовсе не оскудение даров. Я легко могу назвать немало замечательных поэтов, прозаиков, филологов, публицистов, критиков своего поколения. (Опускаю список, ибо постоянным читателям пристрастья мои известны, и не в именах тут суть.) Так тем печальнее. Ибо их «маргинальность», их отделенность от публики, что достойна не только телепопсы и дутых культов, обусловлена именно отсутствием «воздуха», среды, взаимного интереса. Трудно представить себе будущий опус кого-либо из моих сверстников, хоть в какой-то мере подобный «Книге прощаний» Рассадина или другим сочинениям старших, что подвели меня к этой колонке.
Потому и вертятся в голове то лермонтовская «Дума», то строка из не слишком известных стихов Пастернака (Талантов много, духу нет), а то и совсем обидное, из раннего Горького (с заменой второго лица на первое): И сказок про нас не расскажут, И песен про нас не споют.
А за то, что после «Книги прощаний» мне открылась эта мрачная перспектива, я Рассадину искренно благодарен. Как и за все, что он для меня (для нас) сделал. Может, еще спохватимся.
28.10.2004.
Спасибо
Сегодня вновь речь пойдет о старших. Писатели эти (как и все истинные художники и крупные люди) друг на друга совсем непохожи. У них очень разные книги (да и жанровые доминанты). У них очень разные судьбы — как ни грустно, но без всем памятных слов Саади-Пушкина здесь не обойдешься. Если же искать общее, то невольно упрешься в банальность. Но лучше быть банальным, чем неблагодарным. Благородство. Глубокая укорененность в культуре. Ошеломляющий творческий азарт. И любовь к человеку — к нам, грешным. Без героев этой колонки мы были бы другими. И русская словесность, в историю которой вписаны их имена, тоже.
«Вагриус» продолжает републикацию книг Натана Эйдельмана (см. «Время новостей» от 20 июля). Ныне переиздан «Лунин» (1970) — первое из декабристских жизнеописаний, долгое время ходившее в бестселлерах и считавшееся едва ли не лучшим сочинением автора. Что не вполне соответствует истине. Написанные позднее «Апостол Сергей» и «Большой Жанно» — работы, на мой взгляд, более глубокие и многомерные. К «Лунину», однако, российский интеллигентный читатель испытывал особое чувство. Прежде всего, из-за второй части биографии — «212 дней», ярко и яростно прописанной истории следствия и суда, решавших участь декабристов. Завораживала картина поединка одинокого несгибаемого рыцаря и могучей государственной системы, успешно сминающей большинство подследственных. Аллюзионность возникала сама собой, а стремление к объективности (в отличие от типовых советских историков, Эйдельман видел в членах следственной комиссии и судьях — людей, пусть «людей системы», но все же — живых и разных) заставляла при сравнении «царских сатрапов» и новейших инквизиторов отдавать предпочтение первым. При этом политическая составляющая вовсе не отменяла собственно исторической, а заглавный харизматичный герой в равной мере завораживал любителей «красивых костюмов» и потенциальных диссидентов, иногда становящихся диссидентами реальными. Трудно переоценить роль этой книги и в истории отечественного инакомыслия, и в формировании позднесоветского «декабристского мифа», и в писательско-исследовательской судьбе Эйдельмана. В «Лунине» уже намечены многие проблемы, что будут сопровождать историка до его безвременного конца. Вероятно, обратись Эйдельман к этой фигуре еще раз, «рыцарь без страха и упрека» претерпел бы под его пером некоторые изменения — в реальном Михаиле Сергеевиче Лунине нетрудно приметить и странные, если не сказать — зловещие, черты. Не то чтобы Эйдельман игнорировал их вовсе, но, размышляя о Лунине, он ставил акцент на мужестве и чести, а не на их демонической изнанке. И если сейчас о Лунине (да и о других декабристах) мы можем судить и иначе, то во многом благодаря Эйдельману, чья биография Лунина и сегодня не только восхищает артистизмом и влюбленностью в героя, но и стимулирует рождение новых мыслей.
Одной из первых книг серии «Премия Liberty» (М., «Новое литературное обозрение») стал сборник прозаических и стиховых сочинений Василия Аксенова «Американская кириллица». Премия, за чьих лауреатов ныне взялось «НЛО» (одновременно с аксеновской книгой вышло собрание высокомудростей Михаила Эпштейна «Знак пробела: О будущем гуманитарных наук» и коллекция «тонкожурнальных» эссе Льва Рубинштейна «Погоня за шляпой и другие тексты»), вручается «за выдающийся вклад в русско-американскую культуру и развитие культурных отношений между Россией и США». Учрежденной в 1999 году награды на сегодня удостоены 13 человек — художники, литераторы, артисты, искусствоведы (среди них и глава «НЛО» Ирина Прохорова). Люди все почтенные и не без «культовости», но все же в этой колоритной компании Аксенов видится мне «первым среди равных». Не столько из-за моей давней и необоримой любви к автору «Затоваренной бочкотары», «Ожога» и «Скажи: изюм», сколько из-за точного соответствия награды и героя. В русско-американском диалоге ХХ и последовавшего за ним веков роль Аксенова сопоставима лишь с той, что в позапрошлом веке играл в диалоге русско-французском (да и русско-европейском) Иван Сергеевич Тургенев. Аксенов принялся за Колумбов труд задолго до того, как впервые пересек океан, и не прекратил этого увлекательного занятия по сей день, когда перебрался в Старый Свет. О том, что же на самом деле происходит в заморской дали, писатель сообщал нам многажды и всякий раз по-новому. Теперь «Американской кириллицей» подводятся предварительные итоги долголетних розысков, выдумок и изобретений. За главами из подсоветского «Круглые сутки нон-стоп» следует фрагменты раннеэмигрантской книги «В поисках грустного бэби», романов «Желток яйца», «Бумажный пейзаж», «Новый сладостный стиль», «Кесарево свечение», рассказы и очерки. Где здесь сон, а где явь, где документ, а где фантазия, понять решительно невозможно. Да и не нужно — совсем не для того Василий Павлович рассказывает свои внешне мажорные, почти всегда подсвеченные печалью и уж точно всегда по-настоящему добрые истории. Вновь и вновь конструируя то велосипед, то вечный двигатель. Открывая по-прежнему неведомую Америку. И Россию.
Что же до новой серии, то, надо думать, «НЛО» не бросит славную затею на полпути, и в обозримом будущем выложит на прилавки книги других свободоносных лауреатов — среди которых художники Олег Васильев и Вагрич Бахчанян, поэт Лев Лосев, историк Джеймс Биллингтон, переводчик Виктор Голышев…
Двухтомник прозы Леонида Зорина вынужден характеризовать коротко (что мог, уже сказал в предисловии к этому изданию). В первый том вошли писавшийся на исходе 80-х роман «Злоба дня» (впервые был опубликован в 1992 году), еще раньше написанная повесть «Алексей» и ее «продожение-перетолкование», маленький роман «Забвение» (2003), чье название вынесено на титульный лист; во втором томе, кроме заглавного романа «Юпитер», разместились три других поздних романа — «Кнут», «Трезвенник» и «Сансара» (обо всех писалось в пору их публикаций, о «Сансаре» — совсем недавно; см. «Время новостей» от 26 октября) и четыре рассказа цикла «Из жизни Ромина». Не вошел роман «Завещание гранда», что ныне анонсируется «Знаменем» — он был закончен уже после того, как двухтомник сформировался. Завтра Леониду Генриховичу Зорину, создателю «Варшавской мелодии» и «Медной бабушки», «Диона» и «Покровских ворот», «Коронации» и «Пропавшего сюжета», автору мудрой, сосредоточенной и — как бы грустно ни приходилось ее героям — обнадеживающей и помогающей жить прозы исполняется восемьдесят лет.
2.11.2004.
Праздник, арифметика, слезы
Завершена публикация дневников Жуковского — за 13 томом Полного собрания сочинений и писем (о нем см. «Время новостей» от 3 марта) последовал том 14-й. Впервые богатейший материал сведен воедино и тщательно откомментирован; в приложении помещены «краткая» (на самом деле — ох какая пространная!) летопись жизни и творчества (составлена главным редактором Собрания — Александром Янушкевичем) и послужные списки Жуковского — радоваться надо. Не получается.
И вот почему. Вышедших томов вовсе не 14, а всего четыре. Первый увидел свет в мае 1999 года, второй — в сентябре 2000-го. Ощутимого общественного резонанса эта грандиозная работа филологов из Томского университета не вызвала — благодарные коллеги радовались втихомолку. Затем издание встало. Причина проста: нет денег. 12 марта 2003 года Янушкевич опубликовал в сетевом «Русском журнале» статью со страшным (и точным) названием — «Персона нон грата». Таковым оказался человек, которого Пушкин называл «отцом», наставник царя-освободителя, наконец, просто великий поэт (как ни ужимай русский Парнас, без Жуковского он не мыслим), чье наследие никогда не было издано на должном уровне. В той же статье Янушкевич сообщал о том, что, кроме уже сданных в издательство («Языки славянской культуры») дневников, полностью готовы пять томов, а работа над еще тремя будет вскоре завершена. Мало того, что Собрание делается практически «на общественных началах» (между тем архивы Жуковского сосредоточены не в Томске, а в Петербурге — оцените «командировочный» аспект!) — делают его университетские преподаватели. Что такое педагогическая нагрузка в губернском вузе и какая там зарплата, объяснять, думаю, излишне.
Дальше арифметика. За пять лет — четыре тома. Запланировано 20. При взятых темпах оставшиеся 16 томов будут выпускаться еще 20 лет. Стыдно и страшно. И справедливые толки о подъеме издательского дела и государственной поддержке достойных книг тут не помогут. Славных новинок хватает — спасибо и тем издателям, что помнят о просветительской миссии, и Федеральной программе, и грантодателям. Но и большее изобилие не заслонит чудовищного небрежения приоритетами, что видно в истории с ПССиП Жуковского. И не только с ним. Давным-давно брошено на середине академическое издание «Истории Государства Российского» (а о «полном» Карамзине и речи нет), на третьем томе застряло ПСС Владимира Соловьева, репрезентативное Собрание Фета (а его у нас тоже никогда не было) еще в худшем положении, чем свод Жуковского. Это случаи бесспорные — вроде бы объяснять, что значат для русской культуры Карамзин, Жуковский, Фет и Соловьев, сейчас уже не надо.
Безвыходных положений не бывает — глупо маскировать этим псевдонимом паралич воли, равнодушие и цинизм. Не важно, на какие деньги — государственные или частные (они, кстати, делаются не только на нефти, но и на книгах) — будут выпускаться фундаментальные Собрания классиков, задвинутых советчиной в тень. Не важно, каким издательствам будет доверена эта миссия. (Почему бы таким Собраниям не быть распределенными меж разными фирмами?) Важно другое: гибель этих изданий (а она вполне реальна) будет на совести и государства, и денежных людей, и культурного сообщества.