Как и "Порядок слов", "Экология литературы" сильна своей периодичностью. Зритель знает, что через вторник в 23.15 его ждет ясный рассказ о большой судьбе большого литератора - поэта (Давид Самойлов), прозаика (Чингиз Айтматов), историка (Натан Эйдельман), филолога (Мариэтта Чудакова), детского писателя (Эдуард Успенский)... Интеллигентность и демократизм "Экологии..." обеспечены и тонким выбором главных героев (не одними "культовыми фигурами" живет словесность), и несходством участников программ (писателей, критиков, просто добрых друзей героев), каждый из которых вносит свою краску в коллективный портрет "заглавного" персонажа и в то же время свидетельствует о себе как активном или пассивном участнике литературной жизни. Передачи могут получаться лучше или хуже (к ярким удачам я бы отнес показанную во "внеурочный" день - 15 декабря - программу об Александре Чудакове), но совокупно они строят живой образ длящейся (и не собирающейся умирать!) русской литературы. Резонно, что первые из "экологических" программ были посвящены писателям ушедшим и старшего поколения - досадно будет, если эта тенденция обратится в константу. Не хочу называть имен, но весьма многие тридцати-, сорока-, пятидесятилетние литераторы вполне могли бы стать героями "Экологии литературы", ибо и их тщанием эта самая экология сегодня поддерживается. Сама стратегия, избранная авторами - замечательными школьными словесниками Евгенией Абелюк и Львом Соболевым, подразумевает взгляд на литературу поверх поколенческих, направленческих и прочих барьеров. Впрочем, кроме стратегии, нужно еще и поле, где можно было бы ее "овеществить". И если канал "Культура" такое поле для "Экологии..." и "Порядка слов" предоставляет, то значит слухи о гибели русской литературы могут снова - вопреки всем ток-шоу - оказаться несколько преувеличенными.

Да, СМИ зависят от общественных умонастроений и нелепо винить одно только "демоническое" ТВ в падении интереса к искусству слова. (Сами литераторы тут напортачили куда больше.) Но не менее дико делать вид, будто ТВ никак на общественные предпочтения не влияет. Недавно казалось, что позиции "бессловесности" на телеэкране неколебимы - "Порядок слов" и "Экология литературы" ситуацию изменили. Будущее этих программ (ликвидация, сворачивание, сохранение в нынешнем виде, расширение) "истолкует" новации нынешнего сезона - довольно скоро мы поймем, что же все-таки случилось: случайное послабление или сознательный выбор.

19/12/02

Второе рождение

О новой книге Михаила Поздняева

Книга Михаила Поздняева "Лазарева суббота" (М., "Захаров") - это тридцать два стихотворения и поэма "Кармен". Автор, впрочем, именует "Кармен" "повестью". Эрудированный читатель вспомнит, что слово "повесть" - калька английского (Байронова) имени нового (для начала XIX века) жанра, который мы обычно зовем "романтической поэмой", что именно так, дистанцируясь от старинной "эпической поэмы", определяли свои "большие сюжетные стихотворения" поэты нашего "золотого века", что в конце концов и самая главная русская поэма - "Медный всадник" - это "петербургская повесть". Они будут почти правы, ибо пушкиньянство растворено не только в большой русской традиции, но и в "поэтической крови" Михаила Поздняева. Но правы именно что "почти". Ибо главный вопрос в том, как эта самая "традиционность" разворачивается в новом слове, с которым поэт выходит к миру, какой смысл она обретает в новом и глубоко личном высказывании.

Так вот, маневр Поздняева - отход. Самоумаление. Попытка (неудачная, что в итоге и осознано) эмигрировать из поэзии. Повесть "Кармен" писана "в строчку" - "прозой", как сказал бы человек, несведущий в стиховедческих тонкостях. Разумеется, любой филолог без труда выявит ее метрическую основу, а любой не вовсе лишенный слуха читатель ее почувствует с первых строк. Той ночью, рванувши из дому в самоволку, чтоб волчьим воем не разлюбить детей, на голое тело впотьмах натянув дубленку, незнамо зачем висевшую на гвозде все лето (нет чтобы спрятать куда подальше), - и прочь со двора, и бегом вдоль безлюдных дач... и тут, обойдя ее на четвертом круге и став у нее на дороге, я говорю:

- А знаешь, чего нельзя допускать в стихах?

Во-первых, врать. Во-вторых, говорить правду.

Ух, как ей понравилось это!

Ей - героине, Кармен, возлюбленной, жене, обманщице, Музе, стерве и так далее... (Все "имена" условны. Как говорил Пушкин - "только названия".) Но не только ей. Потому что иначе про стихи сказать невозможно. Хотя: - А ты, - говорю, - и живешь, как пишешь: все чистая правда - и каждое слово ложь. "Ты" - это снова "она", героиня, Кармен (и так далее), кроме прочего - слагательница волшебных стихов. Но не только она. Жил, как писал, по собственному признанию, Батюшков. Жизнь и поэзия - одно, говорил, вспоминая свою лучшую пору, Жуковский. А крепко не любивший Жуковского и Батюшкова, истово боровшийся с их "гармонической точностью" Грибоедов бессознательно повторял ту же формулу, прибавляя - свободно и свободно. Иначе с поэтами не бывает. В итоге: все чистая правда - и каждое слово ложь. При ясном сознании, что должно быть "наоборот". Поэт Поздняев не исключение. И "Лазарева суббота" - тому порукой.

Называя "Кармен" повестью и лишая стихи "привычного" графического обличья, Поздняев пытается заговорить судьбу, утаить от мира свое назначение - быть поэтом. Лучше, опираясь на "литературоведческое наблюдение", завалив "страшное" слово ворохом двусмысленных эпитетов, зваться последним хорошим советским поэтом, о чем и написана поздняевская "Элегия": Я последний хороший советский поэт/ (написал в "НЛО" Кулаков)./ Я поскребыш, осадок, подонок, послед,/ я посол из страны дураков... Лучше вспоминать "золотые" позднесоветские годы, когда в Политехническом музее выбирали "короля поэтов" и выбрали отнюдь не Михаила Поздняева, а Александра Еременко: Почему - Ерема? Ведь нас было много! Масса!/ на "Титанике", погружающемся на дно,/ пассажиров первого и второго класса./ Но Ереме место в котельной отведено. // Он с момента отплытья, подальше от милой сторонки,/ знал, чем кончится плаванье это... Лучше, исчисляя "другие книги автора" (всего две!), написать: "За оврагом" - "Советский писатель", 1992 (ввиду закрытия издательства тираж не вышел)... И тут трудно (мне) обойтись без ненормативной лексики. Потому что, как ни трудны были минувшие десять лет, Поздняев смог бы "пробить" свою книгу. Как смог бы переиздать (ликвидировав хамские цензурные вмешательства) первую - "Белый тополь" (1984; заметим, что поэтом он стал лет на десять раньше). Как смог бы еще многое. Если бы захотел. Не хотел. Пока...

Бог меня смирил, сломал мне ключицу,/ под Страстную, в Лазареву Субботу./ - Айболит! Айболит! Как мне жить? - Лечиться./ Всякую житейскую отложив заботу. // - Как же мне отложить?! У меня ж такое!/ У меня ж такой наворот по жизни... Вся новая (хоть и вобравшая несколько известных прежде стихотворений) книга Поздняева могла бы называться как ее финал - "Правила исцеления немоты" (недаром вторую позицию в сборнике занимает "Апология Герасима", разрешающаяся словами: когда б глухонемые стали слышать, сошли б с ума). Но исцелиться можно лишь пройдя "Жизнь после смерти" - а это запев книги. Только раз, под утро, будто бы лазер/ грудь мою рассек,/ аж я вжался в польта./ Голос чей-то звал меня: "Лазарь! Лазарь!/ Выходи!" - как мыши кота Леопольда. // Мучительно, медленно, с треском, с хрустом,/ я восстал с продавленныя кровати,/ то ли перегаром разя, то ли дустом,/ то ли нафталином, как польта на вате. // И - что тот камыш из песни - качаясь,/ начал гробовой откатывать камень,/ просмердя насквозь и все ж не отчаясь/ вновь тебя обеими оплести руками.

"Тебя" - ее. Жену, возлюбленную, изменщицу, колдунью, страстотерпицу, стихослагательницу - Кармен, Настасью Филлипповну, Агафью Тихоновну, Александрину, Марию Египетскую, Донну Анну, Шемаханскую царицу, Дафну, Нину, Дездемону... У главного адресата книги много имен. Одно из них - неназванное, но угаданное - Вера. Верой, как однажды было замечено, быть трудно. Быть с Верой не легче. А без нее - невозможно. Но обеими руками воскресший обнимает все же не только ее. И не только четырех детей, слово к которым Поздняев по праву нарек своим Exegi monumentum. Но и всех нас, бредущих по Канавке, тропе Богородицы. Даже если мы слыхом о ней прежде не слыхали.

Радость моя, чем же тебя мне утешить?.. Вот: скоро кончится лето, и опять начнется зима. Некоторых это знание почему-то сводит с ума, и они водят по карте, ища потерянный Рай. Некоторые почему-то жить остаются тут и, по пояс в снегу, по Канавке идут, по Канавке идут, по Канавке идут...

"Канавка", "быль" о паломничестве, тоже писана "как бы прозой". Той самой, которая и есть поэзия - освободившаяся, прорвавшаяся сквозь гордыню аскезы, швырнувшая упрямца на его единственную стезю.

И восставши дыбом в седьмом часу, как к обедне,/ на крыльце, что на клиросе, но обращенный в Ад,/ раздираешь гортань свою воплем: во всем виноват/ лишь один соловей в осиянном росою бредне. // Это он испытует пение немотою,/ это он - когда я, на коленях стоя,/ на заре обнимая раковину блюю:/ "Дура, дура..." - упрямо свищет: "Люблю, люблю!"

Ну да, "В начале был соловей..." Ему, как известно, пришлось не сладко. Но у соловья нет выбора - петь или не петь. У поэта - тоже.

20/12/02

Русская литература в 2002 году

С пафосом, хаосом и Дионисом/ Логосу надо наставить рога, // ну а потом уж представить Его/ дьяволом, ну а потом изгонять! // И больше никто нам не будет мешать/ жить-поживать да добра наживать. Опубликованное в уходящем году стихотворение Тимура Кибирова точно характеризует "технологии, стратегии и практики" нашего литературного быта. Отличились на этом поприще многие - от издателей, сворачивающих яркие проекты, до профессиональных провокаторов, от самозванных пустоглазых "защитников духовности" до карьеристов, рвущихся к "месту под солнцем", от скептиков, оборачивающихся циниками, до любителей существовать на литературную ренту. Год был отмечен не столько скандалами, сколько их имитациями, появлением не шокирующих фигур, но пигмеев, пыжащихся выдать свое эпигонское "ничто" за новаторское "нечто". Делать им даже "отрицательную рекламу" грешно. Но, увы, затронуть несколько одиозных тем придется.

К счастью, живая словесность дает не мало оснований для радости. Надеюсь, что предлагаемая помесячная хроника поможет сориентироваться в затейливом и богатым неожиданности лабиринте русской литературы 2002 года.

На странице приняты сокращения: БПБС - Новая библиотека поэта. Большая серия (СПБ., Гуманитарное агентство "Академический проект"), ДН - "Дружба народов", НЛО - "Новое литературное обозрение", НМ - "Новый мир". Знаком * отмечены произведения, отрецензированные газетой "Время новостей".

Январь

Названа тройка лауреатов премии Аполлона Григорьева за 2001 год - Андрей Дмитриев ("Дорога обратно"), Леонид Зорин ("Трезвенник"), Ольга Славникова ("Бессмертный"). Выходит "Совершеннолетие" ("ОГИ") Веры Павловой, "аполлонгригорьевского" лауреата 2000 года, - итог восемнадцатилетней работы поэта.

В НМ подборки стихов Инны Лиснянской и Александра Кушнера, повесть Валерия Попова "Очаровательное захолустье" (типичный "поздний", ироничный, растерянный и инерционный Попов; одноименный сборник вскоре выйдет в "Вагриусе"). В "Звезде" - тот же Кушнер и роман Михаила Чулаки "Примус", оказавшийся его последней крупной работой. На протяжении года в нечетных номерах питерского журнала под рубрикой "Из города Энн" печатаются эссе филолога Омри Ронена. В "Октябре" рассказы Александра Хургина и подборка стихов Анатолия Наймана из будущей книги "Львы и гимнасты". В ДН статья Натальи Ивановой "Козьей мордой луна", обобщающая опыт десятилетней русской "букериады". Лидирует "Знамя", где опубликованы роман Сергея Гандлевского "<НРЗБ>" (вскоре выйдет книгой в "Иностранке") и подборка стихов Тимура Кибирова "По первой, не чокаясь..." (стихи войдут в появившийся на исходе 2002 года сборник "Шалтай-Болтай").

"ЭКСМО-Пресс" выпускает том прозы Феликса Светова "Чижик-пыжик". Заглавный роман, две части которого были известны по "знаменским" публикациям, пополнился третьей - горьким, смешным, недоуменным и полнящимся любовью "Дедушкиным сном". Увы, чудесная книга стала прощальным приветом "светлого" писателя.

"Идущие вместе" начинают свои хамские акции по "защите" русской литературы от "плохих" авторов, по сути, рекламируя этих самых сочинителей, в первую очередь - Владимира Сорокина. Прогрессивная общественность впадает в истерику. Этот бездарный сюжет будет портить воздух еще долго.