С аплодисментами "за объективность" я бы повременил. Дело в том, что рассказы Вишневецкой - систематично в "Новом мире" возбраняемые - присутствовали и в двух предшествующих шорт-листах. В 2000-м году - свидетельствую как член тогдашнего жюри - вопрос был поставлен просто: дать можно кому угодно, но не Вишневецкой. Ибо рассказ ее не нравится отсутствующему на заседании г-ну Лебедеву и председательствующему г-ну Бутову (поддержанному другим штатным сотрудником "Нового мира"). Что происходило на заседании жюри 2001 года и был ли там г-н Лебедев, не знаю, ибо, насытившись "первым блином", я от роли судьи-статиста загодя отказался. Знаю, что - вопреки статуту премии - награжден был умерший Виктор Астафьев. Бесспорно замечательный писатель. Написавший бесспорно хороший рассказ. Благородно. Хоть волком вой.

Не в том, дело, что "Опыт принадлежания" - рассказ удивительный. Бесстрашный и по-настоящему страшный. Что, впрочем, можно сказать почти обо всей прозе его автора. Вишневецкая - один из лучших писателей современной России, понимает это достаточное количество читателей и литераторов. (Думаю, и в "Новом мире" такие есть.) И проживет она без стопроцентно заслуженной премии, как прожила без нее два последних года - работая свободно и ярко. С другой стороны, не в том дело, что у "Нового мира" есть не только своя премия, но и своя политика, свои приоритеты и фавориты. Слава Богу, что есть, на то и журнал. (А нравится он кому-то или не нравится - другая песня.) Дело в том, что никому нельзя превращать литератора - близкого или далекого, талантливого или бездарного - в карту для политиканского пасьянса. Униженным и оскорбленным оказывается не только этот писатель, но и его "конкуренты", и наблюдатели нечистоплотных игр, и сами "игроки". И литература, для утверждения престижа которой вроде бы придуманы наши бесконечные премии.

Бог троицу любит. Как трактовать эту пословицу применительно к "сюжету Вишневецкой", мы узнаем через месяц. Новый лауреат премии имени Юрия Казакова будет назван 9 января.

10/12/02

И все же мы любим читать

Две недели назад, рассказывая о N 11 "Нового мира", я пообещал дочитать повесть Романа Сенчина "Нубук" (уже тогда изрядно меня раздражившую) - "в надежде на чудо". Декабрьская книжка журнала вышла в срок, повесть я дочитал, чуда не произошло. Здесь бы и остановиться (мало ли заурядных сочинений выходит в свет?), да что-то мешает. И понятно что. Не успев стать писателем в самом "тупом" и "простом" смысле слова (то есть не научившись худо-бедно складывать слова, держать повествовательный ритм, строить сюжет, обрисовывать характеры и т. п.), Сенчин обрел статус "литературной фигуры". Первые его рассказы стали поводом для очередного тура старинной интеллигентской забавы под кодовым названием "найди самородного гения". Каковой должен выйти из толщи народной (читай - провинциальной) жизни, обладать неповторимым личным опытом (желательно - пугающим), смело резать правду-матку о тяготах земного бытия и носить в душе "что-то светлое". Со "свинцовыми мерзостями" у Сенчина был полный порядок - кроме них в его прозе не наблюдалось ровным счетом ничего. Если не считать молодого героя-рассказчика, соименного автору. "Автобиографизм" призван удостоверить "подлинность" страданий. Вы, дескать, тут в столицах жируете, на дискотеках оттягиваетесь, "про умное" треплетесь, а я прошел огонь, воду, медные трубы, мучился в захолустном театрике ("Минус"), корячился на родительском огороде (рассказы), торговал обувью в соблазнившем, но обманувшем Питере ("Нубук"). И сохранил свою "чистую душу". А теперь всем вам "покажу".

Ну и показывает. Предсказуемость - сто процентов. "Новый Вавилон" на Неве, мелкие бизнесмены, имитирующие бизнесменов крупных, пьянки, обманы, зависть к тем, кто дорвался до большего, проститутки, клубы, закулисные "хозяева", наркотики, пропавшая любовь, исчезающие деньги, утраченные иллюзии. Только не тянет герой-рассказчик на Люсьена де Рюбампре. Как не тянет ни один из его приятелей на Растиньяка или Вотрена. Персонажи не просто мелки - безлики. Отдельные "сюжеты" (как рассказчик подцепил гонорею, как его приятеля посадили за наркотики) не только банальны, но и внутренне не связаны. Восхождения-нисхождения покорителя "Нового Вавилона" (вплоть до возвращения под отчий кров) никак на его внутреннем мире не сказываются. Что не удивительно, ибо никакого "внутреннего мира" у героя-рассказчика нет. Есть его фальшивый знак - имя автора. Сумевшего в итоге покорить Литературный институт и столичные редакции. (Надо полагать, об этом Сенчин напишет следующий опус. И назовет его уже не повестью, а романом.) Но самое смешное, что нет в "Нубуке" и "мира внешнего" - вся якобы густая фактура кажется набором картонных декораций. Это не "мнимость" сегодняшнего мира (жизнь у нас всякая: когда "мнимая", а когда и вполне реальная) - это мнимость письма. Насквозь вторичного. Ученического. Но с постоянной оглядкой на "учителей", которым при любой погоде хочется отрыть очередного самородка на свалке "свинцовых мерзостей".

И ведь не скажешь, что журналы наши вовсе потеряли вкус к прозе. В том же декабрьском "Новом мире" помещены четыре рассказа из "Книги для тех, кто любит читать" Алексея Слаповского. Прозаик, которого прежде то старательно попрекали "многописанием", появился на публике после солидной паузы (его последние работы - роман "День денег" и повесть "Талий" - увидели свет летом 1999 года). Возвращение свершилось без нарочитой жестикуляции. Все почти "как было". Только вместо "Книги для тех, кто не любит читать" (сборник "малой прозы" Слаповского, что формировался на протяжении 90-х годов) - "Книга для тех, кто любит читать". Усекновение отрицательной частицы - свидетельство социокультурных изменений. Или надежды на них. Слаповский и раньше в читателя верил, а теперь - тем более. Именно потому он легко соединяет несоединимое - гротескные скетчи ("Герой Анисимов", "Путешествие технолога Лаптева"), жесткий психологический этюд ("По венам"), притчу, вырастающую из "правильного" рассказа об одиночестве ("Цапля"). В финале последнего рассказа птица, которую герой принял за цаплю, оказывается обыкновенным голубем. "С одной стороны, Орефьев, получается, придумал цаплю, сыграл в то, чего нет. Но с другой, если он верил в цаплю хоть немного, значит она была, вот эту цаплю он и защищал, за нее он и бился в телефонных разговорах, пережив несколько по-настоящему бурных и жизнедеятельных минут. (Орефьев тяжело болен и, как правило, ни с кем не общается. - А. Н.) К тому же если уж возникла мысль о цапле на трубе городского дома, то почему бы не возникнуть и самой цапле? Что в этом невероятного? Значит, может стать вероятным и другое невероятное. То есть в сущности все". Герой понял главную (и всегдашнюю) мысль своего создателя: мир непредсказуем и свободен (подчас это страшно), а человек волен выбирать меж непредсказуемой свободой и клетками разных - "игровых" или "натуральных" - мертвых стереотипов. Жизнь невероятнее любой выдумки, а потому стоящая выдумка так похожа на жизнь. И не похожа на "нубучные" декорации.

Одна из главных удач журнала (не только N 12, но и годового комплекта) - публикация мемуарных зарисовок великого лингвиста Александра Реформатского "Из "дебрей" памяти". Главные герои - учитель Реформатского Дмитрий Николаевич Ушаков, художник Александр Давидович Древин, сам рассказчик и его невероятно свободный (как бы обычный) русский язык.

Прозаический расклад "Дружбы народов" (N 12) похож на "новомирский". Окончание романа Бориса Евсеева "Отреченные гимны" повергает в глубокую задумчивость. Евсеев, разумеется, не Сенчин - литератор он опытный, про необходимость сюжета слышал, всяких философских и богословских книг читал не мало. Вот и решил сконструировать современный "проблемный" роман - с мистикой (истинной и ложной), разведками-контрразведками, мафией, церковным духом и горькой постсоветской участью советского ученого. Как бы фантастика. Как бы триллер. Как бы "высшая мудрость". "Страшный пылающий удар перевернул мысли Никодима вверх дном, вздул их громадным кровавым пузырем, без следа рассеял над РУБРом" Ох! Когда Чингиз Айтматов обнародовал свою мистико-космическую попсу про "Тавро Кассандры", Евсеев напечатал в "Литературной газете" (январь 1995 года) редкостно здравую (и блестящую по форме) рецензию. Долг платежом красен - вдруг Айтматов из прекрасного далека умно откликнется на "Отреченные гимны"?

Роль Слаповского в "ДН" отведена Александру Хургину, чей цикл "Маленькие трагедии. Или не трагедии" по-хургински изящен, остроумен, непредсказуем и обаятелен. Хотя и очень печален. "Маленьких трагедий" у Хургина четыре. Что корреспондирует не только с пушкинским "прообразом" (зримых отсылок к "Моцарту и Сальери" или "Каменному гостю" у Хургина нет), но и - в силу игры случая - с "новомирской" подборкой Слаповского. Рассказ Леонида Костюкова "Друг мой Шерлок" (да, про Холмса, да, от лица доктора Ватсона) задуман гораздо лучше, чем написан, но читается все равно с удовольствием. Для тех, кто хочет благодушно расслабиться, помещена крупная порция баек кинорежиссера Георгия Данелия "Безбилетный пассажир" (начало в N 11; продолжение впредь): "Путь к причалу", "Я шагаю по Москве", Конецкий, Борис Андреев, Леонов, Шпаликов, Верико Анджапаридзе, юный Никита Михалков, гулянки в Крыму, скандалы в инстанциях, загранпоездки с кипячением чая в раковине, пьяные медведи, грузины, функционеры... И никакой мании величия.

17/12/02

Отступит ли "бессловесность"?

Тезис "из всех искусств самым ненужным является словесность" за последние десять лет обрел статус аксиомы. Как дошли мы в нашей "литературоцентричной" стране до жизни такой, разговор отдельный. И не сегодняшний. Что имеем, то имеем. Как в негласной, но жесткой системе общественных ценностей, так и на ТВ, включая канал "Культура".

Можем ли мы представить себе передачу под названием "Русский (-ое, - ая) театр (кино, музыка, изобразительное искусство) умер (-ло, - ла)"? Не можем, хотя конкретные спектакли, фильмы, выставки, концерты бранят не реже, чем литературные тексты. А вот о том, что "Русская литература умерла" нам сообщили как раз на канале "Культура", в программе (вообще-то симпатичной), что ровно на один выпуск решила "соответствовать" своему чудовищному (если вдуматься!) названию - "Культурная революция". Только не надо рассказывать сказки о пользе провокаций, которые, дескать, стимулируют дискуссии и служат истине. Во-первых, при такой постановке вопроса провокатор (в нашем случае Алла Латынина) обречен на успех: если не убедительно, то хотя бы эффектно. Во-вторых, назначение в защитники современной словесности Льва Аннинского, критика, заявившего о своем равнодушии к новейшей литературе куда раньше (и куда последовательней), чем Латынина, можно понять либо как знак профнепригодности автора-ведущего передачи Михаила Швыдкого, либо как его стремление подыграть Латыниной. Поскольку в первую версию я поверить не могу, остается вторая. Если яркий профессионал, обычно сочетающий здравый традиционализм и вкус к современности, отнюдь не сноб и не "попсовик", наконец профессиональный политик (то есть человек, привыкший думать о последствиях своих слов и жестов), уверен, что "русская литература умерла", то пора ползти на кладбище. То есть изумляться не тому печальному факту, что литературы на канале "Культура" очень мало (небрежение словесностью в ежедневном новостном выпуске очевидно, в программе "Тем временем" дело обстоит не лучше), а тому, что она вообще там есть.

Вернее появляется. Потому что ток-шоу на тему "Нужна ли писателю жена?", а равно все прочие экзерсисы Виктора Ерофеева имеют к словесности такое же отношение, как сам Ерофеев. (А на сей счет есть разные мнения.) Можно и нужно радоваться тому, что время от времени некоему специалисту дозволяется несколько вечеров рассказывать о некоем классике. Так, недавно Анатолий Смелянский повествовал о Булгакове. Только ведь ясно, что не литературе был посвящен этот "индивидуальный проект". И даже не писателю Булгакову. А историку театра Смелянскому и его "взгляду" на Булгакова. Оно бы и славно, будь такие проекты дополнением к непрерывному и структурированному телеразговору о словесности - сегодняшней и классической, массовой и элитарной, русской и переводной.

Возможность такого разговора выявляют две новых передачи - ежеутренний "Порядок слов" (автор и ведущий Николай Александров) и появляющаяся раз в две недели "Экология литературы" (чередуются программы, подготовленные Евгенией Абелюк и Львом Соболевым).

Лаконичный "Порядок слов" стремится сориентировать зрителя (читателя) в лабиринтах "литературного сегодня". Ведущий рассказывает об издательских новинках, подавая себя одновременно как профессионала (Александров - критик остроумный и здравый) и обычного посетителя книжного магазина при кафе "Пироги", где и снимается "Порядок слов". Посыл прост и понятен: оглянитесь, книг много и они доступны, нам есть, что почитать и о чем потом поговорить с приятелями. Ненавязчиво, но последовательно зрителя убеждают в том, что чтение - занятие модное и престижное. "Субъективность" ведущего - молодого, "легкого", всегда немного взлохмаченного - работает на "объективность" программы. Вопросы о точности александровского выбора и корректности его оценок снимаются сами собой, хотя у критика, конечно, есть система приоритетов. Настроить зрителя на "читательский лад" "Порядок слов" умеет. Проблема в том, что изрядная часть потенциальной аудитории этой передачи не склонна включать телевизор в десять часов утра. Но те, кто однажды в ловушку Александрова сунутся, почти наверняка станут туда заходить вновь. И вскоре почувствуют необходимость продолжения разговора - тоже рекомендательного, но более подробного, с фиксацией альтернативных позиций (как при выборе "книги дня", так и при ее оценке), с переходом от "литературного факта" к личности автора и широкому контексту. Именно тут уместно появление писателей. (В коротком "Порядке..." "двум медведям" тесно. Особенно если "медведь" настоящий поэт, читающий новые стихи.) Подчеркну, что речь идет о "сцепленной" с "Порядком..." программе - тут нужна не конкуренция, а поддержка, не альтернатива, но развертывание единого сюжета.