Вскоре у издательства появился новый директор (он же главный редактор) Сергей Кравец (см. "Время новостей", 18 июня 2001). И выяснилось, что отставленный г-н Горкин как в воду глядел. Положение отраслевых редакций (коллективов - хранителей бесценного опыта) прежнее, отраслевые издания сочтены излишеством, активные оппоненты г-на Горкина (его заместители, выработавшие план тридцатитомника) покидают фирму. Разделение постов директора (им стал Дмитрий Прокопчук) и главного редактора (эти функции остались за г-ном Кравцом) погоды не меняет. Под лозунгом "БРЭ - наше все" формируется особая структура из некоторых сотрудников "старых" редакций и людей со стороны. Опорой энциклопедии мыслятся академические институты. По сути, это означает конец отечественного энциклопедизма. Надо ли объяснять, что в универсальном справочном издании все завязано со всем? Что национальную энциклопедию нельзя делать по принципу "с миру по нитке"? Что без новых отраслевых изданий может получиться только фантом?

Но "приказано выжить". Как-то разрабатывается словник. Летом проходит заседание научно-редакционного совета под председательством президента РАН Юрия Осипова. Того самого совета, положение о составе которого, согласно новому президентскому указу, должно быть в месячный срок утверждено Юрием Осиповым. Ибо президент РАН назначен председателем этого самого совета только сейчас - тем же указом. Г-ну Осипову предписано систематически информировать президента о том, как продвигается энциклопедия, а всем инстанциям способствовать этому продвижению. Вопрос о финансировании туманен, но, видимо, какие-то средства поступить должны - издательство планирует выпустить к концу 2003 года один том. Угадайте какой? - Правильно, "Российская федерация". То есть том, который в принципе можно делать как угодно. (Один ведь. Всего не впихнешь. И вообще "мы только начинаем" - с того места, которое сами сделали пустым.) Скажут, что в третьем издании "БСЭ" был том "СССР". Так, но не с него она начиналась. Он базировался на издании, а не служил ему "фундаментом". И тем паче - "заместителем", поводом для победного рапорта. За которым последует еще один президентский указ. К примеру, о продолжении работ по изданию Большой Российской энциклопедии. Как писал Жванецкий, наша контора будет работать еще лучше.

16/10/02

На вырост

Как известно, "О.Г.И" - это не только издательство ("объединенное гуманитарное"), но и сеть развлекательно-питательных заведений, где народ выпивает-закусывает, покупает книги (не только "огишные"), слушает (если шум позволяет) стихи в исполнении известных поэтов и подпевает славным музыкальным группам. Это по вечерам. Но есть еще воскресные утра, когда кабацкого гама и табачного дыма в знакомых залах поменьше - об эту пору завсегдатаи отходят на задний план, уступая главное пространство своим малым детям. Которые не только набивают желудки сластями, но и смотрят представления, рисуют картинки, слушают музыку и валяют дурака. Многим нравятся. Можно увидеть здесь способ привлечения стабильной клиентуры в "неходовое время" (пока чада резвятся, родители тоже скучать не будут), можно - как опыт формирования будущей когорты "клубменов", можно - как любовь к детям. Что, впрочем, первой и второй трактовкам никак не помеха. Словом, "семейная составляющая" занимает в "проекте О.Г.И" достойное место. А потому неудивительно, что издательство приступило к выпуску новой серии, заимевшей сразу два имени - "Дети О.Г.И" (это вверху обложек) и "Книжки на вырост" (это внизу). Пока таких книжек три, и все - замечательные. Как сами по себе, так и как части "проекта".

Повесть австрийской писательницы Кристины Нестлингер "Долой огуречного короля" написана давно, в свою пору она собрала кучу престижных премий, а на русский язык была переведена П. Френкелем аж четверть века назад. Увы, я прочел ее только сейчас, вслед за средней (одиннадцатилетней) дочерью. И пожалел, что у моей старшей дочери такой радости не было. Впрочем, почти уверен, что ей - совсем взрослой - эта сказка об обычной "буржуазной" семье, скрещенная с правдивой историей о "подземельных" куми-орцах (подвальных гномах), понравится и сейчас. Написал "почти", потому что хоть и уберегся пока (тьфу-тьфу!) от "поколенческого" конфликта, вовсе не считаю, что моим дочерям непременно придется по вкусу все, что нравится их папе. Так мыслит о своих отпрысках г-н Хогельман, папа двенадцатилетнего Вольфганга, что и рассказывает о том, как в их доме появилось противное мелкое чудище, для начала сообщившее: "Наз носывать король Куми-Ори Фтор из роду Подземлинги… Наз прогнили возздавшие подоные! Мы паразит временно убежанища!" И тут началось. На самом деле, как сказано в зачине первой главы, "началось все гораздо раньше". Ибо хотя огурцарь - гнида редкая, но прав мудрый дедушка: сладить с настоящей семьей этой нежити было бы не под силу. Огурцарь в итоге не сладил. Но для этого от всех Хогелманов многое потребовалось. И дело тут не сводится к борьбе детей (Вольфганга и его старшей сестры) за свои права и их сочувствию добрым куми-орцам, ради спасения которых от мести огурцаря дети решаются на бунт против отца. Не менее важно, что борются они одновременно и за любовь вроде бы очень неприятного (скупого, деспотичного, респектабельного, "правого") папы, польстившегося на лживые посулы огуречного владыки. Ведь папа-то и в конторе своей ревностно служит, и готов подземельному чудищу пособничать ради этих самых детей. Которым так долго не хватало сил быть попросту откровенными с собственными родителями. Разумеется, в повести Нестлингер слышится "левацкая" мелодия. (А в какой хорошей детской книжке она не звучит? И что без нее получится? Только суррогат имени С. В. Михалкова.) Но в то же время австрийская писательница мягко и ненавязчиво объясняет, что кроме "прав" существуют обязанности и, что не менее важно, общие ценности - терпимость, умение понять другого, готовность к самопожертвованию. (Между прочим, бремя удаления мерзавца-короля из дома Хогельманов берет на себя младший брат рассказчика, единственный, кто любил этого мерзавца совершенно бескорыстно.) Понять это и означает - стать взрослым. А настоящий взрослый (вроде деда, что не считает возможным командовать своим сыном, даже когда тот поступает заведомо дурно) помнит, как на самом деле трудно ему приходилось в детстве.

Ребенок хочет свободы. Но свобода вовсе не сулит сплошных радостей. Это на своих шкурах чувствуют герои повести безвременно скончавшегося Константина Сергиенко "До свиданья, овраг" - брошенные хозяевами собаки. Одни из них проникаются ненавистью ко всем двуногим, другие (их большинство) делают исключение для детей, третьи ждут, что вернутся хозяева, а вместе с ними - сытая веселая жизнь. Рассказчик - пес по кличке Гордый - ищет своего Человека. Того, кто не бросит. И в конце концов свое счастье обретает. Только в памяти его остаются и печальные истории других обитателей Оврага, и гибель многих из них, от которой чудом спас Гордого его Человек (конечно, художник), и та ни с чем не сравнимая радость, которую мог дать только Овраг. Ныне исчезающий. И лишь поздними вечерами заходящий в гости к Гордому и его Человеку. "Дядюшка Овраг садится на стул, делается важный, и мой Человек рисует его на большом листе бумаги. Потом я подсаживаюсь, и мой Человек рисует нас вместе". Все прошло - голод, холод, страх, угрозы, в памяти осталась одна лишь сказка Оврага. Может быть, это сказка о детстве. Может быть - о свободе. В любом случае она совершенно правдива. Как сказке и положено.

Ну, да. "Лжи не существует, есть только хромоногая правда". Эти слова Спинозы поставил эпиграфом к повести "Чудаки и зануды" шведский писатель Ульф Старк. Ее героине-рассказчице Симоне тоже двенадцать лет. Но как же сильно она отличается от Вольфганга из повести Нестлингер, который, если вдуматься, годится Симоне в отцы. Сегодняшние дети внешне невероятно повзрослели. И того больше хотят казаться взрослыми. Но при всех устрашающих прибамбасах (курение, крутая музыка, куртки с заклепками, коллективное лапанье подружек и проч.) тинэйджеры остаются детьми. И бунт Симоны, неожиданно выдавшей себя в новой школе за мальчика и натворившей чертову тучу безумств, совсем не означает, что пришли новые времена. Чудаки были всегда. Как, впрочем, и зануды. И еще неизвестно, с кем из них ребенку легче ужиться. "Маленькая разбойница" чудесит прежде всего потому, что маму ее - одинокую экстравагантную художницу - никак нельзя счесть "нормальной". Симоне хочется, чтобы у нее все было, как у всех - в результате она становится героем невероятных, смешных и опасных приключений. А если бы мама была "занудой"? Это наверняка тоже бесило бы прелестного гадкого утенка. (Так поначалу раздражает Симону мамин сожитель - тихий, скучноватый "бюргер", на деле очень любящий свою падчерицу.) Куда ни кинь - всюду клин. Во всяком случае именно так видится мир очень многим тинэйджерам. И не то печально, что акселерация подводит их к этому состоянию слишком рано, а то, что и много лет спустя - получив статус "взрослых" - они от своих обид, комплексов и капризов не умеют избавиться. Не всем же так везет, как Симоне, что нашла не только потерянного при переезде пса, но и первую любовь. Не у всех же были такие славные бабушка (уже умершая, но для девочки живая), дедушка (главный апологет чудачества), мама (да-да, та самая), отчим (да-да, тот самый)… Или у всех? А дети наши (точно, как мы, столько-то лет назад) просто не всегда могут увидеть, как много кругом хорошего. (И страшного. И неизбежного.) Наверно, по-другому и быть не могло. Дети ведь не чьи-нибудь, а наши. Об этом и рассказывают (и детям и их родителям) выпущенные "О.Г.И." "книжки на вырост". Даст Бог - дорастем.

18/10/02

Вечная смута

"Дружба народов" (N 10) завершила публикацию "ретро-романа" Елены Гиляровой "Учитель с царским именем". Дочитав эту историю и вновь просмотрев ее первую часть, я понял, насколько скоропалителен был мой отзыв в предыдущем обзоре. Нет, Гилярова не Акунин и не Юзефович - в ее романе нет ни игровой стилизации, ни упоения собственной "осведомленностью", ни аллюзионных забав. И сюжет с разоблачением провокатора-оборотня здесь нужен не сам по себе, а для характеристики очень симпатичного героя - сельского учителя с "царским именем" Александр Павлович. Гилярова вовсе не идеализирует "Россию, которую мы потеряли" - оголтелая увлеченность интеллигенции революцией представлена во всей красе, а несколько авторских выходов в "светлое будущее" (да и наша осведомленность о том, "чем все это кончится") придают роману щемяще печальную тональность. Не удастся Александру Павловичу остановить бег "красного колеса" - всего несколько лет будет он счастлив с крестьянской девушкой, своей бывшей ученицей, которая в романе появляется мельком и вроде бы к главному сюжету касательства не имеет. Но девчушка эта будет и при большевистской недоле помнить своего мужа - будет продолжать его дело, учить деревенских ребят. И не только грамоте и счету. В какой-то мере роман Гиляровой объясняет, почему революция все-таки не сумела свести на нет "нестоличную" "тихую", но благородную, талантливую и жадную до конкретных дел русскую интеллигенцию. Авторскую манеру повествования хочется назвать "скромной" (хотя организован роман умело, а тон выдержан точно), и скромность эта вызывает уважение и человеческую симпатию к автору.

Другая удача "ДН" - повесть Анатолия Азольского "Белая ночь". Сюжет, как обычно у Азольского, закручен лихо и непредсказуемо, послевоенный морок воссоздан с гипнотической убедительностью, а в каждом крупно поданном персонаже есть своя тайна. 28 журнальных страниц читаются на одном дыхании, при том что их "содержание" другой автор раскатал бы на здоровущий роман. Словом, настоящая "хорошо сделанная вещь".

Вероятно, примерно так же смотрят в редакции и на повесть Сергея Тютюника "Кармен и Бенкендорф". Кармен не испанская цыганка, а кавказская немка, в ранней молодости убившая собственного мужа, прошедшая советские тюрьмы, пытавшаяся донести свой опыт до публики (ее проза была остановлена цензурой), а ныне торгующая своим телом. Бенкендорф не граф Александр Христофорович, а бывший главный цензор СССР, в новые времена курирующий "информацию" в одной из "горячих точек". И сюжет вроде бы есть, и типажи прописаны, и прифронтовая фактура подается с чувством меры, и модные ныне рассуждения о том, что умные аппаратчики старались защитить государство от грядущей смуты, введены достаточно аккуратно, и шуточки есть удачные, и даже финал не без "слезности" (все люди - все человеки, пожалела роковая Кармен больного старика Бенкендорфа), а какой-то неисправимой литературщиной несет от каждой строки. Но не исключаю, что повесть может кому-то и понравиться.

Безусловно информативен большой очерк Ефима Бершина "Дикое поле. Приднестровский разлом", хотя симпатии автора к самопровозглашенной республике могли бы звучать не так наступательно.

Поутру, натравив кофеин на дремучесть/ дряблой праздности, ставшей заменой уму,/ пациент составляет реестр преимуществ/ перед всем, кто здрав и не ровня ему <...> Все же - просит. Нет просьб о прощении лишних./ Затворилось оконце последней главы./ Расписной и резной возглавляют наличник/ златогривые и синеглазые львы. "Знамя" (N 10) открывается поэмой (циклом?) Беллы Ахмадулиной "Пациент". На месте отточия в угловых скобках почти 13 страниц (10 пронумерованных главок). Еще имеются "Три повествования" Асара Эппеля, рассказы недавно скончавшегося киносценариста Анатолия Гребнева (1923-2002) и сочинение дебютанта Евгения Бестужина "Письма без конвертов". Ему слово: Представленная здесь книга была задумана как сочетание некоторых идей с несколькими стилями. Одна из этих идей заключалась в том, что безымянные лица, затерянные в глуши истории, стоят намного ближе к истине, чем так называемые великие люди - герои и знаменитости, прославленные в хрестоматиях и хрониках, - точно так же, как на подмостках сцены резкий свет, падающий на актеров, делает их слишком условными и плоскими, тогда как подлинная жизнь дышит в окрестной темноте.