Насколько легко рекомендовать книгу о Екатерине II, настолько трудно - сборник работ о Велимире Хлебникове. Даже если это книга замечательного тонкого филолога Хенрика Барана "О Хлебникове. Контексты. Источники. Мифы" (М., РГГУ). Дело не в том, что на политиков (тем паче - царей) спрос нынче больше, чем на поэтов. Екатерина, как бы ни оценивалась ее деятельность, монументально бесспорна, "Председатель Земного Шара" - воплощение проблематичности. В суждениях о Хлебникове царит великая сумятица. Для кого-то он гений, сопоставимый лишь с Пушкиным, для кого-то (и это не только тупые консерваторы) сумасшедший графоман (ударение может падать на оба слова). Для кого-то стихи и проза будетлянина совершенно прозрачны, для кого-то - темны и после многочисленных толкований. Спор о том, был ли Велимир "поэтом для поэтов" или "поэтом просто", видимо, не разрешим и, кажется, неизбежно уводит к метафизическим вопросам, вроде "Что такое поэзия вообще?".

Баран очень любит Хлебникова. Любит сам процесс чтения Хлебникова - творческий, конфликтный, требующий от читателя (не только профессионального) мобилизации всех духовных и интеллектуальных ресурсов. Но эта любовь совсем не слепа (обычное профессиональное заболевание литературоведов, сосредоточенных на своем герое). Не даром открыватель многообразных литературных, научных и бытовых источников хлебниковских творений задается вопросом: самодостаточны ли тексты, для понимания которых нужны специальные разыскания. Баран не стесняется признать, что эрудиция поэта была огромной, но бессистемной, что славянофильские увлечения Хлебникова доходили до опасной черты шовинистического милитаризма, что автор "Отказа" (Мне гораздо приятнее/ Смотреть на звезды,/ Чем подписывать/ Смертный приговор <...> Вот почему я никогда,/ Нет, никогда не буду Правителем!) в свою пору отдал дань культу насилия и властителя. Тонко чувствуя изгибы эволюции Хлебникова, исследователь не подгоняет его странную судьбу под "правильную" схему. Наглядно показывая разнонаправленность хлебниковских устремлений (потому столь важны "контексты"!), Баран говорит о своеобычности мышления поэта, родственного мышлению мифологическому. Миф для Хлебникова не источник, но способ мировидения, потому живет он не только в сюжетах, но и в языке будетлянина.

Баран пишет собранно и ясно, что редкость для работ о "сложной поэзии". Объясняя, насколько Хлебников не равен себе, филолог избавляет нас от стереотипов "гения" и "графомана". Давая почувствовать собственное недоумение перед "предметом" (и это после многолетних штудий и очевидных открытий!), напоминает о том, сколь зыбка пленительная материя поэзии. Поэтому его "специальную", изобилующую частными наблюдениями, книгу стоит прочесть всякому, кто не равнодушен к русской поэзии. И не только ради тех новых строк Велимира, что извлечены из архивного небытия Хенриком Бараном.

А вот книгу американки Катерины Кларк "Советский роман: история как ритуал" (Екатеринбург, Издательство Уральского университета; перевод под редакцией М. А. Литовской) и рекомендовать не надо. Соцреализм ныне в моде, работа Кларк цитируется в новейших исследованиях будто Священное Писание, извинения в предисловии за "недостойный предмет" (книга впервые вышла в 1981 году) кажутся странными. Несмотря на "модный" статус, исследование о соцреалистическом каноне заслуживает прочтения. И не только потому, что всякую концепцию лучше брать "из первых рук". Два десятилетия назад взгляд на прозу сталинской эры как на "феномен культуры" был свежим, стремление обнаружить в сером вареве смысловую структуру (родственную ритуалу и мифу) - смелостью. Каковы были следствия добросовестных штудий профессора Йельского университета - вопрос отдельный. "Объективная наука" нередко таит в себе идеологический яд, а увлеченность "странным" объектом может переходить в его апологию. Особенно, если в свете этого объекта (в нашем случае - соцреалистического романа) рассматривается как предшествующая, так и дальнейшая история литературы. Главы об "оттепельной" словесности и написанное совсем недавно послесловие, где бегло и бессистемно характеризуется литература 80-90-х годов, никак не назовешь удачными. А про "основополагающую фабулу как руководство к созданию романов сталинской эпохи" почитать и сейчас занятно.

04/10/02

Выручайте, Иван Петрович!

Новый сезон литературных премий начался с двух чудовищных фальстартов (см. "Время новостей" от 2 и 3 октября). После "Российского сюжета" и букеровского шорт-листа кажется, что одно только словно "премия" способно вызвать отрыжку. (Впрочем, второй "Национальный бестселлер" тому тоже не мало споспешествовал.) Сейчас рассуждать о литературных наградах стыдно, и, боюсь, чувство это уйдет не скоро. Да куда денешься? (Хотя, да простят меня наши читатели, про "Российский сюжет" я точно знаю, что отметился там два раза - первый и последний.) Остается, сжав зубы, надеяться, что литераторская среда осознает, до какого абсурда она доехала, и сделает выводы. То есть учредители и координаторы премий станут серьезнее относиться к ими уже установленным регламентам и формированию судейских бригад, число "свадебных генералов" в разных жюри уменьшится, судьи вспомнят, что оценка литературных текстов не способ заявить о своей гражданской позиции и человеческих пристрастиях, но ответственная творческая работа, а журналисты перед визитом на очередную церемонию сочтут должным выяснять, кого и за что в таком-то зале могут наградить. Оно, конечно, утопично, но все-таки хочется верить, что литераторов заботят не только распределение меценатских денег, игра амбиций и фуршет, но и привлечение потенциальных читателей к литературе. Которая у нас одна. И, как некогда сказал про запутанную русскую орфографию замечательный лингвист М. В. Панов, "все-таки она хорошая".

Премия имени Ивана Петровича Белкина (за "лучшую повесть") была учреждена журналом "Знамя" и издательством "ЭКСМО" (пока не отказавшимся от выпуска современной прозы) в прошлом году. Первый блин вышел скорее комом: для начала пятерка судей (по числу повестей покойного Ивана Петровича) не смогла сформировать пятерку соискателей (приличия для была вспомнена "Шестая повесть Белкина" работы Зощенко). Затем лауреатом стал Сергей Бабаян, повесть которого много кто счел именно "шестой". Но были в "белкинском" сюжете и зримые плюсы: четыре позиции шорт-листа (а он определяет лицо премии больше, чем итог, всегда в какой-то мере случайный) сомнений не вызывали, соискатели сочинили симпатичные, изящно "пушкинизированные" речи (позднее опубликованные "Знаменем"), а счастливо найденное название очаровало, кажется, всех.

Поэтому весть о том, что премия будет вручаться и по итогам 2002 года, воспринимается со сдержанным (увы, контекст давит) оптимизмом. Тем более, что урожай повестей в этом году (который еще не кончился!) несомненно богаче романного. Достаточно вспомнить "Берлинскую флейту" Александра Гаврилова ("Октябрь", N 2) или "Жажду" прошлогоднего "шорт-листера" Андрея Геласимова ("Октябрь", N 6), и на душе светлеет. Упреждая события, замечу, что в ноябрьском "Знамени" появится новая - и удивительная - повесть Марины Вишневецкой. Впрочем, кому бороться за награду, определят номинаторы (издательства, журналы, критики, прошлогодние лауреаты), чьи предложения к Новому году будут суммированы в "длинном списке". Шорт-лист определится к концу января, а в феврале мы узнаем имя нового лауреата. (В начале года вручит свою премию имени Юрия Казакова и "Новый мир"; эта вручаемая в третий раз награда предназначена лучшему рассказчику.) "Белкинское" жюри еще полностью не сформировано (не побоюсь трюизма: ничто так не важно для премии, как квалифицированные судьи), но уже известно, что возглавит его Леонид Зорин. Не только прославленный драматург и яркий прозаик (в прошлом году его роман "Трезвенник" был удостоен малой премии Аполлона Григорьева), но и по-настоящему азартный читатель (порукой тому его "дневниковая" книга "Зеленые тетради").

Словом, хоть скребут на душе кошки, хоть видны на премиальных дорогах тоскливо знакомые пригорки и ручейки, хоть есть искушение сказать "Да гори все эти премии синим пламенем", отчаиваться рано. Авось выручит нас добрый захолустный помещик Иван Петрович Белкин, пять повестей которого были изданы в 1831 году кем-то, укрывшимся за литерами А. П.

04/10/02

Сплошные воспоминания

"Писатель - это от Бога, а не от отдела культуры ЦК КПСС, Литературного института или нынешнего пиара, надувающего читателей в особо крупных размерах". Так начинаются воспоминания Евгения Попова о недавно ушедшем Фридрихе Горенштейне. Памяти замечательного прозаика "Октябрь" (N 9) посвятил специальный раздел "Тайна Горенштейна". Жест журнала благороден и внутренне оправдан. В "Октябре" Горенштейн опубликовал едва ли не самый страшный и самый "личный" из своих романов - "Псалом". "Тайну" пытаются разгадать старинные друзья и знакомцы Горенштейна - Борис Хазанов, Леонид Хейфец, Марк Розовский, Юрий Клепиков, Михаил Левитин. Заметки Анатолия Наймана называются "Отчужденный", Виктора Славкина - "Отдельный человек". Заголовки эти фиксируют общую - встревоженно недоуменную - тональность всех мемуаров. Найман: "Все говорили, что "у Фридриха ужасный характер" (примеров тому в "октябрьской" подборке не счесть. - А. Н.) - характер, действительно, был, но до характера я всегда видел страсть, вот эту самую: выжечь из реальности никчемное, неточное, застрявшее по небрежности. Если не из реальности, то по крайней мере из слов <...> В моих ларях и списках его имя занимает место среди тех нескольких, про которых, когда кто-то из них умирает, я с тоской думаю: почему я пропустил раз или два поговорить с ним так, чтобы его хорошенько послушать?" Славкин: "В 1988 году я пришел к Фридриху в его небольшую западноберлинскую квартиру. Письменный стол был завален бумагами, книгами и прочими предметами писательского обихода. Тогда он сказал: "Я мог бы сто лет писать и не использовать весь багаж, который вывез из России. Мне тут хорошо работается". Попов: "При знакомстве Фридрих Горенштейн многим казался собственным персонажем: брутальные шутки, нарочитый акцент "дядюшки из Бердичева", нетерпимость к более удачливым коллегам, безапелляционные, часто несправедливые суждения. К счастью, перед тем, как впервые встретиться с ним, я прочитал его кристально ясную прозу, написанную тончайшим русским языком. Там все было по-другому. Там был Бог. Дышали "почва и судьба". Пульсировала мысль. Мучались безумные люди. Рушилось мироздание". Левитин: "Какую тайну мы хотим узнать? Только в книгах Фридриха видна его нежность. Кем ощущал себя Фридрих - писателем, драматургом, сценаристом? Отвечу: нет. Евреем. Я просто убежден. Евреем, противостоящим кошмару, хотя он не опускался до диссидентства, это ему было совершенно неинтересно". И снова Попов: "Я все равно утверждаю, что он не был монстром. Я утверждаю, что он был обыкновенный замечательный писатель, обыкновенный странный человек, не желающий принять как аксиому, что и время, и место каждому из нас определены Богом".

Продолжается публикация книги поэта Дмитрия Бобышева "Я здесь" (она же - "Человекотекст"; начало см. "Октябрь", 2001, N N 4, 7; полная версия книги, кажется, должна появиться в "Вагриусе"). Литературный андеграунд Ленинграда, Ахматова, юные Бродский, Найман и Рейн, "московские знаменитости" (Ахмадулина, Евтушенко, Окуджава - последний описан приязненно). Иные из бобышевских историй уже были рассказаны (и прочитаны). Иные - будут еще не раз проговорены.

К примеру, в "Новом мире" (N 10) помещено "повествование в рассказах" Евгения Рейна "Призрак среди руин". Впрочем, там не только про молодость (с Ахматовой и Бродским), но и про времена сравнительно недавние (с Довлатовым и Бродским). Из яркого - сюжет о случайной встрече совсем молодого Рейна с Виссарионом Саяновым. Рейн здоровается с незнакомым ему маститым поэтом, тот удивляется, Рейн в ответ читает раннее стихотворение Саянова, тот в восхищении приглашает "мальчика" выпить. В кафе "Квисисана" Саянова ждут собутыльники, Рейн спрашивает мэтра, кто сейчас (1954 год на дворе) лучший русский поэт, Саянов пропускает вопрос мимо ушей, а по закрытии кафе просит Рейна его проводить. "- Как же ты так неосторожен? В пьяной компании? Да разве ты знаешь этих людей? <...> Ведь ты спросил у меня, кто наш лучший поэт, а они знают - кто и следят, как я отвечу, а врать стыдно. Ты что не мог дождаться, когда мы окажемся одни? Думай, что говоришь там, где нельзя говорить, что думаешь". Ответ Рейн все-таки получил. "И тогда на совершенно пустой набережной канала Саянов огляделся, наклонился ко мне и внятно прошептал мне на ухо: - Пастернак". Глава - на мой взгляд, лучшая в "повествовании" - называется "Кое-что о страхе". "Собственно, тема эта такова, что границ ее определить нельзя. Куда ни ткнусь я среди воспоминаний бывшей своей литературной жизни - всюду выведено одно слово: СТРАХ. Четкость этой надписи бывает разная - иногда она выведена могучей кистью на заборе, иногда - едва проступает сквозь бледную копирку. Но полнейшего ее отсутствия припомнить не удается".