Людмила Улицкая. "Казус Кукоцкого" (М., "Эксмо Пресс", 2001). А ведь как ни смешно, Улицкая может перекрыть дорогу Толстой. Ее скабрезно-парфюмерные семейные саги аккуратно печатает "Новый мир", крутое "Эксмо" не зря увело Улицкую у растяпистого "Вагриуса", в третий раз попадает она в букеровский шорт-лист ("Сонечка", 1993; "Медея и ее дети", 1997). Продвинутые умники ловят кайф от Александры Марининой. Та же тоска по гладкому бесстилью влечет простодушного (но озабоченного сохранением "осанки благородства") интеллигента к благообразным (секс, нервы, ирония и "мудрости" по вкусу) опусам Улицкой. Все культурненько, все пристойненько. И "закономерненько".

Алан Черчесов . "Венок на могилу ветра" (СПб., "Лимбус пресс", 2000). Мощная мифологическая проза. В метро не почитаешь. Поэтический напор, мучительное единоборство с языком, надежда на провиденциального собеседника. Но читателей-то надо холить и лелеять. Оберегать от труда - и так все на службе перегорбатились. Провиденциальные же собеседники премий не раздают. Трижды слава жюри за то, что напомнило о критериях письма. На большее рассчитывать трудно.

Александр Чудаков . "Ложится мгла на старые ступени" ("Знамя", 2000, NN 10-11). Не раз уже писал, что считаю "роман-идиллию" грандиозным явлением. Не премиями такие вещи измеряются. Россия и свобода, о которых пишет Чудаков, живут в плоти его прозы. Тон и качество рассказа, семантическая многомерность "простого" слова здесь не менее важны, чем память об усопших, приязнь к "вещному миру", включенность в бытие природы. Нет одного без другого. Нет истории без свободного языка. Как нет России без интеллигента, что с гордостью несет это многажды оболганное имя. Ищем все "положительного героя" - а ведь вот он. И это не только ушедший в небытие (но оживленный творящей памятью) дед рассказчика, но и усвоивший дедовские (некрасовские, чеховские, русские) уроки внук. Двойник автор удивительной книги. Настолько удивительной, что - вопреки всем раскладам - может и премию получить.

Такие вот дела. За бортом сильные, ни на что похожие, раскаленные романы Ольги Славниковой ("Бессмертный") и Михаила Кононова ("Голая пионерка"). Видно, "лимит трудности" иссяк на Черчесове. За бортом "Оправдание" Дмитрия Быкова, вещь с просчетами, но яркая, дразнящая, заставившая о себе говорить. (Поставили-таки "зарвавшегося журналюгу" на место. Ох, промазали коллеги. Боюсь, что писатель воспользуется "правом на обиду". И всем хуже будет.) За бортом тонкие и достойные вещи старших - "Трезвенник" Леонида Зорина и "Мое открытие музея" Феликса Светова. В воздухе пахнет Толстой - триумфом имитации. И небрежение процедурой (прорыв "Хозяйки истории") придает этому запаху особую "кыслость". Потому что о вкусах - спорят. Нормы - соблюдают.

P. S. С будущего года премия будет спонсироваться особым фондом. В числе инвесторов, кроме UDV, есть знакомые лица - тот самый Booker, что десять лет назад приохотил Россию к премиальным играм. По такому случаю премия потеряет имя Smirnoff и будет зваться Русским Букером. Как, впрочем, ее все и именуют.

Другая "литнаградная" новость: жребий определил жюри премии Аполлона Григорьева (вручается за "шедевр года"; проект Академии русской современной словесности и Росбанка). В него вошли Игорь Виноградов, Станислав Рассадин, Евгений Сидоров, Карен Степанян и Евгений Шкловский. Остальные 34 члена АРСС должны к началу декабря назвать своих кандидатов.

10/10/01

Закат премиальной эпохи

Предполагалось, что начало нынешнего сезона литературных премий будет оживленным. Ради этой благой цели оглашение букеровского лонг-листа оттянули аж до самой книжной ярмарки (прежде он объявлялся в мертвый летний сезон, одаривая вожделенной пищей газетчиков, позволяя жюри основательно обдумать состав шестерки претендентов, а заинтересованной публике усвоить, кто да с кем состязается). К лонг-листу присобачили две якобы многообещающих новации - "Букера Десятилетия" и "Букера Народного". Почин провалился. Точнее (провал-то предполагает шум и грохот), беззвучно истаял. Собственно букеровский лонг-лист (о нем см. "Время новостей" от 10 сентября) получился короче, но не лучше и не хуже прежних, а новорожденные "как бы премии" (о них газета сообщила 7 сентября) удручили сочетанием предсказуемости и невнятности. Чего, при нашем подходе к делу, и следовало ожидать.

"Букера Десятилетия" выбирали (по итогам девяти лет, что само по себе смешно) десять председателей жюри. Выбирали из 49 сочинений, попадавших в шорт-листы. Желай организаторы сделать сюжет по-настоящему осмысленным и красивым, они обязаны были формировать широкую коллегию экспертов, как минимум из всех 50 судей, входивших в букеровские жюри, а лучше - из 100-150 профессиональных знатоков современной русской литературы, обретающихся как в России, так и в других странах. Сформировать такую коллегию - дело нетрудное. Для того нужны только разумная воля членов оргкомитета да минимальные затраты нынешнего спонсора премии, компании UDV, осмирноффевшей нашего "Букера". Именно (и только) при большом числе "выборщиков" голосование обретает смысл, уходит от случайностей. Возможно, результат был бы тот же. (В моем рейтинге, к примеру, роман Георгия Владимова "Генерал и его армия" занял бы скорее всего второе место. А может, и первое.) Но авторитетность решения возросла бы в несколько раз. Затея себя дискредитировала, заодно упала тень на выдающегося писателя, получившего заслуженную награду словно бы "дуриком".

К сожалению, не сработал и вроде бы более осмысленный "Народный Букер". Всем, всем, всем было предложено голосовать за тех же 49 шорт-листников - в Сети или письмами в несколько газет. Но социологический опрос (а, по сути, он и проводился) не может строиться по принципу "Вперед, орлы!". Нажать на кнопку психологически проще, чем отправить письмо (даже электронное). Азарт - удел молодых. Поэтому Сеть количественно забила газетных выборщиков. Поэтому победил роман Владимира Сорокина "Сердца четырех". Сорокин для Сети писатель культовый. Голосовали, конечно, не за конкретную вещь, законно попавшую в первый букеровский шорт-лист, а за имя (окажись в списке вымученное "Голубое сало", припиши какой-нибудь шутник Сорокину "Генерала и его армию", "Поднятую целину" или "Анну Каренину", результат был бы тот же) и против "вашей литературы". Для большинства сетевых игроков альтернативой милейшему людоеду мог стать только Виктор Пелевин (в крайнем случае - Борис Акунин и Татьяна Толстая). Но роман Пелевина "Чапаев и Пустота" в свою пору до шорт-листа не допустили (весьма скептически относясь к Пелевину, убежден, что это решение было кричаще несправедливым; другое дело - отводы, что получили беспомощные "Generation "П"" Пелевина и "Голубое сало" Сорокина) - с кем же Сорокину соревноваться? Конечно, дополнительные результаты "Народного Букера" любопытны - с большим отрывом за Пелевиным следуют Михаил Шишкин (последний и наиболее раскручиваемый лауреат), Людмила Петрушевская (старая любовь не ржавеет, а "Время ночь" действительно сильная вещь) и Алексей Слаповский (что особенно приятно). Но уж больно мала выборка, уж больно зависит результат от "человеческого фактора" (далеко не всякий читатель настроен писать в газету). Если бы тот же опрос начать пораньше. Если б проводить его на местах. Если б подключить к делу телевидение. Тогда, конечно, у бабушки выросла бы бородушка и стала бы она дедушкой.

Дело не в исчезновении читателя: тысяча корреспондентов, откликнувшихся на поневоле вялый призыв, - это много. Дело не в писателях - они у нас хорошие, теперь это даже издательские монстры уразумели. Дело не в газетчиках: "Народного Букера" придумал главный редактор "Книжного обозрения" Александр Гаврилов, а лучшее, что от этого действа осталось, - публикации читательских писем в "Известиях" с точными и тонкими комментариями Юлии Рахаевой. Дело в том, что награждение шедевров, установление шкалы национальных культурных ценностей, поддержка писателей, пропаганда литературы, анализ читательских запросов суть разные вещи.

У нас же с тех пор, как вместе с советской властью сгинула советская литература, премия - единственная палочка-выручалочка. Считается, что премии все могут и одновременно во всех наших литературных бедах виноваты. Это не так, хотя в 1992 году, когда с приходом "Букера" в Россию начала как-то оформляться новая литературная жизнь, к тому было близко. Потому и продолжают у нас плодиться литературные премии. Потому почти все они - так или иначе - себя с Букером соотносят. Потому мы на премии все еще гневаемся (чего они стоят, коли читатели премированные вещи игнорируют) и надеемся (чем больше премий, тем лучше). Эта любовь-ненависть понятна и все же чем дальше, тем больше становится комическим анахронизмом. Премии свою роль в нашей истории сыграли. "Букер" - роль особую, и русские литераторы всегда будут благодарно поминать сэра Майкла Кейна, что пересадил аглицкое изобретение на нашу почву. Но времена меняются и требуют нового: иной издательской политики (уже формируется), системы национальных грантов и стипендий для писателей (пока смехотворна), появления литераторов при университетах (не раньше, чем из нищеты выйдет само высшее образование), новых форм взаимодействия литературы и СМИ... Процесс этот быстрым не будет, но движение к нормализации литературной жизни безусловно заставит нас смотреть на премии спокойней, а их спонсоров и организаторов относиться к своей работе серьезней. В девяностые годы русская литература жила под премиальным солнцем. Пришел черед заката. Пугаться не стоит - в иных местах закаты бывают долгими.

12/10/2001

Продолжение впредь

Как пытались закончить "Евгения Онегина"

Продолжения любят отнюдь не только поклонники сериалов про убойный Петербург, ментовские материалы и плаксивую Барбару. На всякий крепкий орешек найдется второй, еще крепче. Два ствола в Темзе не утопишь - снова выстрелят, еще громче. И так от забора до обеда, от заката до рассвета. Попробовал Конан Дойл угробить Шерлока Холмса (хочу, дескать, "серьезную литературу" сочинять) - знаете, что вышло. Но ведь до покушения с негодными средствами сам гонял Холмса с Ватсоном в хвост и гриву. И не токмо корысти ради. Похоже, сэр Артур был даже рад читательским требованиям воскресить великого сыщика; не случайно самые популярные (хоть и проигрывающие Холмсу) его персонажи (бригадир Жерар, профессор Челленджер, капитан Шарки) тоже "серийные герои". Так Честертон не мог расстаться с отцом Брауном, Агата Кристи - с Пуаро, Сименон - с Мегре, а прочие детективщики - со своими знатоками. Так Дюма, Голсуорси и Рыбаков были обречены рассказывать, что сталось с полюбившимися (не только публике, но и авторам!) мушкетерами, Форсайтами и детьми Арбата - год, пять, десять, двадцать лет спустя, а Куперу пришлось отправиться в прошлое своего Следопыта. И не надо морщиться: "чтиво, попса!". Пруст на поиски утраченного времени широкие трудящиеся массы не тянул. А ведь семь томов, между прочим.

Иной сочинитель вроде бы и прячет свою страсть, про "других" пишет, а фирменный персонаж возьмет да и вынырнет в периферийном эпизоде (так часто бывает у Бальзака, а коли надо поближе - у Маканина). Ну, а если автор упрям и писать продолжение отказывается, можно и без него обойтись. К примеру, повернув знакомый лакомый сюжет "иным манером" - в XIX веке сочинялись сверхвольные инсценировки (князь Шаховской переоборудовал "Пиковую даму" почище завзятого постмодерниста), в XX - экранизации. (Кстати, римейк и создание нового фильма по известной канве - феномены, родственные сиквелу. Принцип один: тех же щей, да иначе влей. Показательно, что "вторичные" тексты часто ироничны; источник интерпретатору дорог, но он посмеивается над своей "сентиментальностью". "Три мушкетера", как правило, предстают комедией или пародией. Не теряя героического обаяния.) Конечно, киношные традиции повлияли на не слишком даровитых литераторов, сварганивших продолжения "Унесенных ветром", "Войны и мира", "Тихого Дона" и "Доктора Живаго". (И даже трилогии Дюма. Уж там-то, казалось бы, куда дальше? Ан лежал на прилавках лет восемь назад роман "Сын Портоса". Посвященный, в основном, коварству Арамиса.) Всего скорее гнались эти сочинители за деньгами. (Не всегда успешно.) Но как бы жалки ни были иные продолжения, выражали они, пусть невольно, пусть дико и безвкусно, давнее, наивное и в основе своей доброе чувство. В банальной формуле "любимый герой" эпитет точен. Герой - любимый. И не важно, зовут ли его Фантомас, Д'Артаньян или Григорий Мелихов. Расставаться с ним все равно "неправильно".

Порукой тому очень живая и трогательная книга, только что выпущенная таинственным издательством "Ассоциация Экост". Называется она "Судьба Онегина". В заголовке слышна ироническая отсылка ко всем знакомой строке - Судьба Евгения хранила. Да уж, хранила. Составители объемного тома Вера и Алексей Невские предлагают нам восемь версий окончания пушкинского романа в стихах (созданы меж 1830 и 2000 годами), 26 онегинских перепевов (1947 - 2001) и три "реконструкции" пресловутой X главы.