Цитирую по сборнику публицистики Мережковского, выпущенному "Аграфом". "Было и будет. Дневник. 1910-1914" и "Невоенный дневник. 1914-1916" - книги острые и напряженные до экзальтации. Как обычно у Мережковского, политика, история, религия, словесность живут в постоянном смешении, а трезвые и продуманные суждения то и дела оборачиваются надрывными банальностями. Что-что, а дух времени Мережковский выражал сполна. В его статьях десятых годов (как и в романах трилогии "Царство Зверя") живет чувство кануна - то ли последнего одоления смерти, то ли полной катастрофы. Разумеется, как бы ни спорил Мережковский с Соловьевым "по частностям", он воспринимает себя его легитимным наследником, несколько переросшим учителя. (Впрочем, с Чаадаевым или Толстым он обращается так же. В Мережковском удивительно уживалось истовое стремление понять каждого - к примеру, Александра I и декабристов - с очевидным высокомерием по отношению к своим героям.) Глупо гадать, но как-то не верится, что доживи Соловьев до 1916 года, мыслил бы он о войне в духе Мережковского. Известно, до чего мы тогда довоевались. И как прямое следствие бессмысленной войны - Февральская катастрофа - отозвалась на судьбах России и русской культуры. И на судьбах авторов трех следующих книг.
Борис Садовской (1881-1951) снискал "широкую известность в узких кругах" еще до революции, опубликовав шесть поэтических сборников (последняя прижизненная книга стихов вышла в 1922 году), множество новелл и эссе о поэзии. Солидный том прозаических сочинений Садовского "Лебединые клики" был издан в 1990 году; в середине 90-х его позднюю, при жизни не публиковавшуюся, прозу охотно печатали наши журналы - от "Нового мира" до "Нового литературного обозрения". Теперь дошел черед до стихов - в "Новой библиотеке поэта" (СПб., Гуманитарное агентство "Академический проект") издан томик "Стихотворения. Рассказы в стихах. Пьесы". К сожалению, в "малой серии" (изрядная часть поэзии Садовского ведома лишь специалистам). К счастью, подготовлена книга Сергеем Шумихиным, достойным профессионалом, целеустремленно и любовно выводящим из тьмы творения своего странного героя.
В молодости Садовской был декадентом, в зрелые и старческие годы - ненавистником "серебряного века" (а заодно и "чистого искусства"). Мистификатором, стилизатором, эстетом и человеком надломленным он был всегда. Хотя тяжкий недуг (следствием венерического заболевания стал паралич) и большевистская революция, обрекшие поэта на "потаенную" жизнь в Новодевичьем монастыре, что называется, внесли свои коррективы. Садовской мог заверять близких и потомков в своей строгой православности, мог в интимном дневнике хвалить революцию (все лучше, чем интеллигентско-декадентская гниль), мог при этом живописать идеальные "царства" Николая I и Александра III, - оставался он человеком больной эпохи "модерна". Где тут кончалась игра и начинался самообман, не нам судить. Но жизни "новодевичьего" затворника не позавидуешь. Это и сам он почувствовал еще в клятом семнадцатом, написав одно из самых "неигровых" своих стихотворений. Бог всемогущий, продли мои силы,/ Дай мне на звезды взглянуть без тревоги,/ Дай отдохнуть на пути до могилы,/ Остановиться на страшной дороге. // Вечная ночь надвигается плавно./ В круге полярном ушел далеко я./ Жизнь опозорена, гибель бесславна./ Нет мне забвения, нет мне покоя.
Андрей Николев - поэт еще более "закрытый". Под этим псевдонимом, заимствованным у злосчастного осьмнадцативечного сочинителя (у Пушкина есть строка: "И Николев поэт покойный"), сочинял свои как бы "посмертные" стихи Андрей Николаевич Егунов (1895-1968), рафинированный интеллектуал, филолог-классик, переводчик Платона. В младые лета его привечали Кузмин и Вагинов. В 1933 году он отправился в ссылку, в 1941 был депортирован из захваченного немцами Новгорода и стал остарбайтером, с 1946 по 1956 превращался в лагерную пыль. Но выжил. Вновь переводил греков. Написал книгу "Гомер в русских переводах XVIII-XIX веков" (1962). И заворожил несколько поколений питерских филологов. Тщанием одного из них - Глеба Морева - "Елисейские радости" Николева изданы в поэтической серии клуба "Проект ОГИ". (В том же оформлении, что стихи современных авторов. То ли по небрежности, то ли с тонким намеком неведомо на что.) Шорохи в ветвях древесных,/ их значенье неизвестно - / мы не верим в бестелесных,/ все не может быть иначе./ Набегают, набегают/ в зеленеющем движеньи/ холодеющие звуки./ Сунул я в карманы руки - / полное пренебреженье/ к шорохам, деревьям, значит?/ К этой тайне горько-сладкой?/ Я не знаю, кто здесь гадкий,/ я иль мир, или мы оба - / все не может быть иначе.../ Неужели так до гроба/ одиноких дум круженье,/ свод небес почти постылый,/ если ж Бог, то только с тыла?
Новый сборник Владимира Набокова (уж его-то все знают) сам собой просится в этот ряд. Впервые собраны русские переводы всех рассказов, писавшихся по-английски в 1943-1951 годах ("Как там, в Алеппо...", "Забытый поэт", Образчик разговора, 1945" и др.). Дмитрий Чекалов, переводчик и составитель томика (М., Издательство Независимая газета) назвал его "Со дна коробки". Прежде сам Набоков уподобил переводы своих русских рассказов на английский печенью и изюму, оставшемуся на дне коробки. Понятно, что почти опустошенной. Тезис Чекалова о том, что подготовленная им книга должна встать в ряд с "Весной в Фиальте", кажется гиперболой. Но и остатний изюм сладок. И горек.
10/07/2001
Они свое дело знали
Как советская власть боялась "Доктора Живаго"
История травли романа "Доктор Живаго", каковую давно пора называть историей убийства великого русского писателя, в общем и целом секрета не представляет. Еще в перестроечную эру была републикована стенограмма славного писательского собрания, исключившего Пастернака из рядов "советских писателей". Многие и прежде хранили эту стенограмму, равно как и другие официальные материалы по "делу Пастернака". И повторяли, сжав зубы, строчки Галича: "Мы поименно вспомним всех,/ Кто поднял руку". О тех страшных днях написаны ценные мемуары и серьезные исследования. (Из новейших укажем на соответствующие страницы в книге Натальи Ивановой "Борис Пастернак: участь и предназначение", СПб., "БЛИЦ", и расширенное переиздание воспоминаний Зои Масленниковой "Борис Пастернак. Встречи", М., "Захаров".) Сюжет подробно разработан в капитальной монографии Евгения Пастернака. И все-таки от издания секретных документов, циркулировавших в 1956-1972 годах "на самом верху", берет оторопь.
Книга, выпущенная московским издательством "РОССПЭН" на основе материалов ЦК КПСС (хранятся в Российском государственном архиве новейшей истории и в Архиве Президента РФ), открывается "Запиской министра иностранных дел СССР Д. Т. Шепилова о передаче рукописи романа Б. Л. Пастернака "Доктор Живаго" за границу" (31 августа 1956), а закрывается (коли не считать приложений) "Запиской отделов культуры и пропаганды ЦК КПСС с согласием секретарей ЦК КПСС о необходимости рекомендовать ЦК КП Грузии рассмотреть вопрос об "идеологических просчетах" в статье Г. Маргвевашвили, посвященной творчеству Б. Л. Пастернака". Оба документа символичны. Начиналось "дело" с бандитской попытки нанести превентивный удар ("Отдел ЦК КПСС по связям с зарубежными компартиями принимает через друзей меры к тому, чтобы предотвратить издание этой антисоветской книги за рубежом"). Заканчивалось (конец, впрочем, условный) - не менее бандитской местью. Не Пастернаку (уже 12 лет покоящемуся на Переделкинском кладбище), даже не его близким (Ольга Всеволодовна Ивинская уже из лагеря вышла), а литератору, попытавшемуся (увы, приспосабливаясь к советским политическим изгибам) хоть какую-то частицу правды о "Докторе Живаго" выговорить. Маргвелашвили, в частности, писал: "публикация романа <...> в условиях волюнтаристских зигзагов не могла быть с достаточной глубиной и серьезностью оценена и некоторыми отечественными журналистами и литераторами". Не помог выпад против Хрущева - брежневские аппаратчики свергнутого хозяина не любили, но Пастернака (и всякую шелупонь, которая не в свои дела лезет) не любили гораздо сильней. Собственно, и пытаясь остановить издание романа на Западе, и затевая вакханалию вокруг Нобелевской премии, и грозя поэту изгнанием, и препятствуя посмертным публикациям Пастернака, и гнобя в лагере его возлюбленную, и организуя проработку грузинского критика, советские начальники занимались одним делом - защищали себя, свою власть, свои "этические" и "эстетические" нормы. И здесь не было никакой разницы между функционерами из ЦК и писательскими начальниками. Требование лишить Пастернака гражданства и выслать его из страны впервые прозвучало на собрании президиума Союза писателей 25 октября 1958 года. "Озвучили" его те же уста, что одарили нас тремя равно косноязычными вариантами государственного гимна. (Справедливости ради заметим, что бесчестье этого почина с Сергеем Михалковым должны разделить Николай Грибачев и Вера Инбер.) Первый тогдашний комсомолец Владимир Семичастный изрек свою запредельную брань четырьмя днями позже. Вместе работали. В точном соответствии со "строго секретным" (и всем явным) Постановлением Президиума ЦК КПСС "О клеветническом романе Б. Пастернака" от 23 октября 1958.
Нынче уже никто не призывает "не ворошить прошлое". Напротив, все теперь любят историю, которая "сложнее" всякой "идеологической интерпретации". У Пастернака была своя правда (и мы теперь "Доктора Живаго" массовыми тиражами издаем), а у Михалкова-Семичастного - своя. За государство они, дескать, радели. Ну чего-то недопонимали, так ведь "время было такое". Времена же приходят и уходят, а Россия остается. С гимном Михалкова и памятью о Семичастном как крупном партийном и государственном деятеле, у которого с охотой брались интервью. Подумаешь, погорячились с каким-то Пастернаком. Вот с Шепиловым (творцом, как помним, первого из цитированных документов) тоже вскоре погорячились - "примкнувшим" назвали, из верхних эшелонов вычистили, а он, "серьезный политик" и "интеллигентнейший человек", веру в социализм не утратил. И до конца жизни мемуары писал. Сам. Недавно "Вагриусом" изданы, "Непримкнувший" называются, там много интересного - и про государственный ум Жданова, и про злокозненность Хрущева, и про величие Сталина, и про необоснованные репрессии, и про коммунистические идеалы. Те самые, что губили и губят страну, над красой которой заставил плакать весь мир автор романа "Доктор Живаго".
Скажут, что не в идеалах дело, а в интересах. Что десять лет живем без коммунистов у власти и с "Доктором Живаго" на прилавках, а "ничего не изменилось". Что книжки вообще последнее дело. Что зря хрущевские холуи истерику закатили: тиснули бы "Доктора" тихим "десятитысячником" - никто бы ухом не повел. История не знает сослагательного наклонения. Случись чудо, может весь путь наш был бы иным, может, и из ада выбирались бы мы не по витым и опасным тропам. Но чуда не могло случиться, ибо коммунисты в чудеса не верят, на своем стоят до последнего и страшно боятся, что "силу подлости и злобы одолеет дух добра". Не по глупости они "дело Пастернака" затеяли. Очень даже "по уму". Об этом и напоминает сборник рассекреченных кляуз, конспиративных планов и подлых объективок.
19/07/2001
Разноцветная проза
Дмитрий Липскеров - писатель, изо всех сил стремящийся стать модным. Получается это у него как-то криво: вроде и издается исправно, и в букеровский шорт-лист попадал (роман "Сорок лет Чанчжоэ"), и "продвинутой" критикой не обижен, а настоящего - пелевинского - шума все нет и нет. Даже удивительно, если учесть успех Липскерова в ресторанном бизнесе, его способности автоимиджмейкера и основательную осведомленность в том, что нынче культурные люди "носят". Три повести, собранных под обложкой питерской "Амфоры", можно рассматривать как каталог престижных мотивов и приемов. Наемные убийцы, меланхоличные членовредители, жуликоватые евреи, страдающие художники, демонические аферисты... Насилие, одиночество, роскошные пляжи, многомиллионные чеки... Мистика, ирония, пародия, садомазохизм, "философия"... Что угодно для души - и довольно-таки гладким слогом. Иногда можно даже контуры сюжета рассмотреть, правда, довольно быстро разваливающегося. Обычная история: хочется и голливудский класс показать (чтобы широкие дискотечные массы в восторге попадали) и тонкими чувствами истинных ценителей порадовать. В этом отношении сборник повестей Липскерова "Пальцы для Керолайн" - отменная находка для серии "Наша марка" (проект Павла Крусанова и Вадима Назарова). Поможет ли серийное издание восхождению Липскерова на "клубный Олимп", покажет время. На уютной дачной веранде или на пляже в Анталии читать его вполне можно, сильного раздражения липскеровский глянцево-экзистенциальный калейдоскоп не вызывает, а среди симпатизантов сочинителя такой изысканный политик, как Ирина Хакамада. Полагаю, что вправе применить к лидерше СПС тот самый эпитет, коим она характеризует прозу Липскерова на задней обложке "Пальцев для Керолайн".
Следующего из потенциальных триумфаторов в люди выводит главный Вергилий начинающих гениев Андрей Битов. "Это книга об этом. О самом невысказанном, о самом умолченном, о самом закрытом, о самом запрещенном, о самом потайном, о самом тайном, о самом засекреченном, о самом запечатанном... Не о том, о чем вы подумали. Не о сексе, не о КГБ. Этого нынче полно. Это - разрешено. Эта книга о все еще неразрешенном... Вы раскрыли роман о смерти - можете тут же закрыть, если тема вам безразлична. Если "мы не умрем", как говаривал Солженицын". Страшно, аж жуть - как говаривал Высоцкий. Таковым рекламным клипом наш корифей предваряет сочинение А. Нуне (это не я поленился имя автора полностью написать - это задумка такая) "После запятой" (М., "Новое литературное обозрение"). После запятой следует 550 с лишком страниц: ", собственное бессилие и привело меня в чувство. Но вело оно какими-то окольными путями, натыкаясь на стены и расшибаясь о наглухо запертые двери. Да и чувство оказалось сложным, или было сразу несколько чувств". А вы, небось, думали, что одно и самое простенькое? Не на таковского напали. Точнее - не на таковскую. Повествующее "я" созерцает женское мертвое тело ("Ужасно неприятно смотреть, как они до нее дотрагиваются"), каковое (кто бы мог подумать?) оказывается телом этого самого "я". Что и служит поводом для многочисленных размышлений о любви, страданиях, несправедливости земного бытия и прочих столь же трепетных материях.