ОЛИВИЯ

Сегодня вечером Эйден уже не тот мужчина, который встретил меня в гостиничном номере.

Я была готова к такой его версии во время наших фальшивых отношений. И было некоторым утешением верить, что его суровая внешность помешает мне увидеть слишком много отблесков того человека, которого я когда-то любила.

И не ожидала увидеть в нем такую мягкость. Не была готова, пока нет, если вообще увижу.

Но этот мужчина... Этот сдержанный, но нежный — тот, кого я могла только надеяться снова увидеть. Это тот Эйден, которого я помню лучше всего. Эйден, в которого я влюбилась много лет назад.

Хотя то, что я вижу его с такой стороны, дает мне надежду на то, что, возможно, мы выберемся из этого безо всей боли прошлого, пробуждая во мне чувство вины.

Я задолжала ему ответы.

Не могу надеяться, что он выйдет из своей зоны комфорта и откроется мне, если я не сделаю того же для него.

Он подъезжает на своем внедорожнике к моей подъездной дорожке около десяти часов, а агент О'Рейли следует за нами на машине без опознавательных знаков. Агент паркуется и выходит, прежде чем проверить подъездную дорожку, пока мы с Эйденом выбираемся из машины.

— Команда наблюдения сказала, что все было тихо, но я быстро прочешу периметр, чтобы убедиться. — Его тон жесткий и недовольный, вероятно, из-за нагоняя, который он получил вчера вечером от специального агента Нолана.

— Ценю это, чувак. — Эйден берет меня за руку и ведет вверх по ступенькам крыльца, в то время как агент О'Рейли направляется к гаражу.

Небо чистое, усеянное сверкающими серебряными звездами и яркой летней луной. Прохладный воздух успокаивающе действует на мои легкие, и в животе у меня скручивается от страха при мысли о том, что я зайду внутрь, чтобы снова оказаться запертой одному богу известно на сколько.

— Сегодня хорошая ночь. Жаль, что мы не можем посидеть здесь и расслабиться.

— Забавно, я как раз думала о том же. — Вздохнув, я протягиваю ему ключи, и он открывает дверь, чтобы я могла войти. — Летом я люблю сидеть на заднем дворе. Это напоминает о жизни в Коул-Крик.

— Да? — Он снимает свою обувь и протягивает мне руку, чтобы я могла снять каблуки.

— Забор скрывает все дома, а шум машин доносится издалека, так что иногда здесь почти тихо. Если я закрою глаза, то представляю, что сижу на крыльце родительского дома в маленьком городке.

Он смотрит на меня добрыми глазами.

— Ты давно не был дома, да?

Я сбрасываю вторую туфлю и качаю головой.

— Нет. Мои родители обычно приезжают сюда на каникулы.

— Вот это сюрприз, — говорит он, направляясь на кухню, молча проверяя, не прячутся ли за углами какие-нибудь монстры. — Твои родители терпеть не могли ездить в Грин-Бей. Не могу представить их в Милуоки.

— Как только папа открыл для себя казино и самый простой способ добраться туда, все изменилось.

Эйден коротко смеётся, пока я иду к холодильнику за вином. В баре мы выпили по одному бокалу, чтобы оставаться начеку, и мой бокал слишком быстро опустел, учитывая всё то, о чём я думала.

— Хочешь пива?

— Конечно. — Он проверяет кабинет Джейка, спальни и ванную, и к тому времени, как возвращается, я уже открыла его пиво и налила себе бокал красного.

— Я переоденусь, а потом буду наслаждаться этим вином, пока смотрю что-нибудь совершенно бессмысленное по телевизору. Ты можешь присоединиться ко мне, если хочешь. — Он, вероятно, хочет продолжить с того места, где остановился с вещами Джейка, но не хочу быть грубой и не предложить ему отдых.

— Да. — Он берет пиво и согласно кивает. — Думаю, мне бы не помешал какой-нибудь бессмысленный просмотр телевизора сегодня вечером.

— Отлично. — Я беру свой бокал и направляюсь к лестнице. — Вернусь через пару минут.

— Вообще-то, я должен проверить и второй этаж, на всякий случай, — он виновато улыбается, и я закатываю глаза, но позволяю ему это сделать.

Пока он проверяет каждую комнату на втором этаже, я стою на лестнице, стараясь не пялиться на то, как он ходит из комнаты в комнату, словно бородатый и татуированный ниндзя, готовый сражаться с захватчиками от моего имени.

— Спасибо, — говорю я ему, когда он заканчивает, надеясь, что он не заметит румянец, разлитый по моим щекам, или то, как напряглись мои соски при одной мысли о том, что он груб с моими обидчиками.

— Просто делаю свою работу, — подмигивает он, прежде чем спуститься по ступенькам, и, клянусь богом, если бы я не прислонялась к стене, то растеклась бы лужицей на деревянном полу.

Я не должна испытывать влечение к своему фальшивому парню, но сама себя обрекла на неудачу, не так ли? Эйден всегда был самым милым парнем в старшей школе, самым горячим парнем в колледже, и он по-прежнему самый красивый мужчина, которого я когда-либо встречала, спустя десять лет.

Удивительно, что он смягчился по отношению к нашему соглашению и, возможно, даже ко мне, хотя я знаю, что не стоит делать поспешных выводов. Как он и сказал, он просто выполняет свою работу, и было бы глупо думать, что его доброта — это нечто большее.

Особенно после того, как я расскажу ему о том, что мне, надеюсь, хватит духу рассказать сегодня вечером. Что в этом страшного? Это может все изменить.

К тому времени, как я надеваю пижамные шорты и майку, умываюсь и укладываю волосы, мой бокал вина пуст, а по нервам разливается теплое покалывание. Ещё один бокал, может два и у меня будет достаточно смелости, чтобы сделать это.

Эйден расслабленно сидит на диване, широко расставив ноги и лениво откинувшись на подушки, с пультом в одной руке и пивом в другой, когда я присоединяюсь к нему.

— Чем будем травиться сегодня? — спрашивает он, пока я иду на кухню за добавкой. — Кино или ситком?

— Удиви меня.

— Тогда «Рэмбо».

— Тебе все еще нравятся те же старые фильмы о войне?

Он усмехается.

— Да, но я шучу. «Рэмбо» даже нет в списке. — Он переключает на Кулинарный канал, мой любимый, и откладывает пульт в сторону. Бонусные очки детективу. — Кстати, О'Рейли прочесал задний двор. Сегодня в мусорном баке никаких сюрпризов.

— Слава богу. — Я опускаюсь на противоположный конец дивана, держа бокал в одной руке, а бутылку — в другой. Эйден приподнимает бровь, когда я ставлю его на столик.

— Двойная порция?

— Жидкая храбрость, — признаю я. Мне хочется, чтобы он знал, что я набираюсь смелости, а не думал, что я стала алкоголичкой.

— Ааа. — Он с любопытством смотрит на меня, а затем переводит взгляд на телевизор, где Бобби Флэй спорит с другим шеф-поваром из-за рецепта говядины Веллингтон. — Этот парень ещё жив?

— Он даже не старый.

— Господи, ему было семьдесят десять лет назад.

— Нет, не было. — Я смеюсь. — Ему всего пятьдесят с небольшим.

— О, и откуда ты это знаешь? Только не говори мне, что ты все еще считаешь его привлекательным?

Мои щеки горят.

— Пожалуйста, мы можем забыть, что я тебе это говорила?

— Нет. — Он качает головой, в его глазах неподдельный восторг. — И, судя по выражению твоего лица, ты бы все равно позволила ему полить твою индейку.

— Полить мою индейку?

— Намазать ветчину глазурью.

— Эйден Эндерс! — швыряю в него подушкой, но он выхватывает ее прежде, чем она попадает в цель.

— Намазать кукурузу кремом. Перемешать салат. Заморозить твой торт, — выпаливает он, как ребенок, пытающийся выдавить из себя как можно больше ругательств, прежде чем его мама достанет губку для мытья посуды.

— Может, ты прекратишь? — Я смеюсь так сильно, что чуть не расплескиваю вино. — Ты же знаешь, что вино не очиститься от этой ткани.

— Эх, ты же сама сказала, что в этом месте не помешало бы больше красок.

Тихие смешки сотрясают мое тело еще целую минуту, прежде чем я, наконец, беру себя в руки настолько, чтобы сделать глубокий вдох и снова сосредоточиться.

— Честно говоря, мы могли бы посмотреть что-нибудь еще. Я не возражаю.

— Всё нормально. — Он поднимает плечо и делает глоток пива. — Кроме того, я уверен, что ты не станешь заливать в себя целую бутылку вина только для того, чтобы посмотреть телевизор.

Я поднимаю свой бокал за него.

— Ты прав, действительно ничего не упускаешь, не так ли?

Его кривая усмешка лишь наполовину искренняя, непринужденность нашего общего смеха уже улетучивается.

— Неужели то, что ты хочешь сказать, действительно настолько ужасно, что тебе приходится напиться, чтобы рассказать об этом?

— Да.

— Лив... — Он поворачивается ко мне. — Нам не обязательно делать это сейчас. Это ничего не изменит.

Может и нет, но если мы хотим, чтобы у нас был хоть какой-то шанс оставить прошлое позади, когда этот спектакль закончится, я должна рассказать ему. Ради моего собственного спокойствия и потому что он заслуживает того, чтобы знать.

— На меня напали. — Слова слетают с моих губ сами по себе, и на мгновение я не уверена, произнесла ли я их вслух или только в своей голове. Его хмурый взгляд подтверждает это.

— Что?

— На меня напали. На выходных, после того, как я сказала тебе, что люблю тебя и не хочу больше прятаться от всех. — Черт возьми, я сказала это. Я действительно это сказала.

— Что значит напали? — он наклоняется вперёд, его плечи и руки напрягаются от гнева, и он пристально смотрит на меня.

Я закрываю глаза и судорожно вздыхаю.

— Я не могу смотреть на тебя и говорить это.

— Лив… — Его пальцы касаются моего колена, и я вздрагиваю.

— Пожалуйста, не надо. Просто дай мне сказать это.

— Господи Иисусе. — Он ерзает, и я представляю, как он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, и трёт лицо руками.

— Мы с Линой пошли на вечеринку. Она хотела побыть с Вэнделлом, а я хотела пойти домой и позвонить тебе. Парень из моего класса тоже уходил и предложил проводить меня до дома. — От воспоминаний у меня перехватывает дыхание, но я сглатываю. — Когда мы пришли ко мне домой, он попросил разрешения воспользоваться ванной, а когда понял, что дома никого нет… — Мой голос повышается, а в груди нарастает давление, не оставляя места для воздуха. Но я должна это сказать. Я должна произнести эти слова. — Он изнасиловал меня. Дважды.

Какой бы травмирующей ни была эта часть, принуждение к сексу было не самым страшным. Я подношу пальцы к невидимому шраму на нижней губе. Тот, который я чувствую, но никто не видит. Как тот, что над моим виском, скрытый под волосами. Чтобы осталась слегка приподнятая линия, потребовалось пятнадцать швов и месяц.

— Он избивал меня между этим. Сказал, что следил за мной и знал, что мы с тобой тайком встречались. Он сказал, что расскажет Брену и моим родителям, какая я шлюха, если я пойду в полицию.

Когда Эйден не двигается и не издаёт ни звука, я смотрю на него сквозь слёзы и вижу, что он уставился в телевизор, стиснув челюсти и кулаки, его лицо покраснело, а тело дрожит от той самой ярости, которой я так боялась, особенно тогда.

— Я ему не поверила. И если он говорил правду, мне было всё равно. — Я с трудом сглатываю, но моё горло сжимается… как тогда, когда Кайл Уэстон схватил меня за руку. — Я знала, как ты отреагируешь. Я знала, что это убьёт тебя и что ты захочешь убить его в ответ. И я не могла так поступить с тобой. Я не могла позволить тебе рисковать карьерой из-за него. Из-за меня.

Эйден в гневе вскакивает с дивана, пустая бутылка из-под пива звякает о столик, когда он бросает её и идёт на кухню, смертоносная ярость волнами исходит от его широких плеч.

— Прости. — Мой голос превращается в сдавленный, искаженный крик. — Вот почему я бросила тебя и не захотела видеться с тобой, когда ты приехал в Мэдисон. Я была в ужасном состоянии. Мое тело, мое лицо... Мое сердце.

Он останавливается в столовой, повернувшись ко мне спиной, и делает один прерывистый вдох за другим. Когда он так сильно сцепляет руки за головой, что костяшки пальцев белеют, я готовлюсь к гневу, которого избегала десять лет. Его злость, его разочарование, его обещание отомстить…

Но вместо гневных слов он лишь издает мучительный, душераздирающий рев, от которого дрожат окна и у меня по коже бегут мурашки, но не от страха, а от боли в сердце.

Прежде чем я успеваю подняться на ноги, чтобы утешить его, он бежит к задней двери, отключает сигнализацию и исчезает в ночи.

Как и я десять лет назад.