Роуэн

Она плакала, и он поклялся, что чувствовал воду в своих костях. Тогда он подумал: «Возможно, допустим, мы узнали друг друга вдоль и поверку».

— Кристофер Пойндекстер

Я проснулся сегодня утром в постели Лаури; она все еще спала в моих объятиях. Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее, поэтому просто лежал и смотрел, как она спит. Знаю, это жутковато, и сам чувствовал себя также. Наблюдать за тем, как спит человек, которого я не был готов убивать, странно и по-сталкерски.

Свежая татуировка на боку болит из-за такого положения, но я все равно не двигаюсь. Я не ложился спать и не просыпался рядом с кем-то с тех пор, как это было с Кэсси, и даже тогда мы не обнимались и не касались друг друга так, как сейчас. Я на совершенно новой территории. Она так естественно спала рядом со мной, ее маленькое тело идеально подходило к моему. Ее попка прижалась к моему члену, и мое утреннее возбуждение это оценило. Скоро придется, все-таки, двигаться и позаботиться об этом, прежде чем она подумает, что я пытаюсь настаивать на сексе. Я не уверен, сколько еще выдержу, потому что мое тело реагировало на каждое ее движение еще до того, как я мог прикоснуться к ней, а теперь будет только хуже.

Я чувствую, как она просыпается; о, слава богу, я могу пошевелиться. Она натягивает одеяло, пытаясь прикрыть свое одетое тело еще больше, пряча его от меня. Затем она проводит рукой по моей челюсти. Мой член мгновенно реагирует, и я становлюсь твердым, как камень, скрытый только одеялом. Я наклоняюсь и целую ее соблазнительные губы; тихий стон, который вырывается из нее, почти заставляет меня кончить в штаны. Спасение приходит в виде уведомления о рабочем сообщении на телефоне. И вот так реальность лопает наш маленький пузырь.

Я знаю, она понимает, что это рабочее уведомление, и вижу легкое разочарование в ее глазах, когда прерываю наш поцелуй. Я мягко целую ее губы еще раз, прежде чем отпустить.

— Я должен ответить, сегодня на работу. Извини.

Она натянуто улыбается, и я знаю, что она будет бороться с этим долгое время, и, возможно, никогда не смирится. Мне кажется, ей сложнее принять то, что она действительно принимает то, чем я занимаюсь, и это неправильно.

— Все в порядке, не извиняйся, Роуэн. Я буду здесь, когда ты вернешься. Обещаю. Но сейчас я собираюсь снова заснуть, пожалуйста, закрой шторы, когда встанешь.

Я скатываюсь из постели. То, что творится в моих боксерах уже невозможно скрыть. Я стараюсь незаметно поправить себя, прежде чем подойти к ее стороне кровати и закрыть шторы. Когда я поворачиваюсь, чтобы пойти в душ, я замечаю, что она смотрит, закусив нижнюю губу, а ее глаза прикованы к моим боксерам Calvin Klein. Я улыбаюсь и продолжаю идти, не хочу её смущать. Пока что. Я знаю, что у нее никогда не было приятного сексуального опыта, и я хочу, чтобы все было правильно, когда это произойдет. Я хочу, чтобы она чувствовала себя комфортно со мной, с нами. Мне нужно, чтобы она полностью доверяла мне. Она должна сама этого захотеть.

Сейчас я меньше всего хочу работать; хочется вернуться в постель к ней, прикоснуться, обнять ее. Черт, этим я себе не помогу. Я включаю душ, чтобы вода нагрелась, пока ищу рабочую одежду в ящиках. Бросаю пару джинсов Levi's и футболку на кровать и направляюсь в ванную, наполненную паром. Мне сразу же хочется, чтобы она была в душе со мной; мне уже не хватает близости с ней. Как я переживу этот день? Все эти чувства так новы для меня, я как ребенок с новой игрушкой. Я не собираюсь отпускать ее теперь, когда она моя. Я закрываю глаза и представляю, какого было бы ей в душе со мной, ее изящные изгибы и яркие цвета татуировок. Даже боюсь представлять, что хочу сделать с этим телом. Я хочу показать ей, как приятно, когда к тебе прикасаются правильные руки. Хочу, чтобы мои губы касались каждого сантиметра ее кожи. Прежде чем понимаю, что делаю, я уже сжимаю свой член, думая о том, как бы занимался любовью с Лаури. Я откидываю голову назад и кончаю. Черт возьми, если я могу кончить так, просто думая о ней, то что будет, когда я действительно окажусь внутри нее? Я прислоняюсь головой к стене душа. И как я должен работать сегодня?

Я заставляю себя выйти из душа и побриться. Когда стираю пар с зеркала, чтобы видеть, что делаю, я замечаю отражение своих глаз, и все, что вижу в них, — это каждое число на моей груди. Не понимаю, как я могу любить ее и оставаться собой. Я все еще буду убийцей, плохим человеком. Любовь к Лаури не изменит этого. Я трясу головой, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, и сосредотачиваюсь на сегодняшней работе. Это не сложная задача — обычный взлом, который пошел не по плану, чтобы разобраться с болтливой и требовательной любовницей, которая собирается сдать моего клиента его богатой жене. Я не понимаю, почему люди настаивают на том, чтобы рассказывать, почему они хотят смерти своих жертв. Мне все равно, для меня это просто работа. Мне абсолютно наплевать, кого убью и зачем.

Я заставляю себя одеться; я не наряжаюсь для таких заданий. Мне нужно выглядеть как обычный парень на улице, поэтому джинсы, футболка и туфли — это все, что мне нужно. Ах да, и перчатки. Моя рабочая сумка уже собрана и готова, как всегда, в офисе. Я украдкой смотрю на Лаури перед уходом; она снова заснула, ее тело накрыто бледно-зеленым пуховым одеялом, пока утреннее солнце согревает ее даже через шторы. Яркие краски ее татуировок выделяются, и мне трудно отвернуться. Хочется войти туда и прикоснуться к ее коже, которая лежит там в одной майке и трусиках. Мой бедный член снова готов к действию. Мне лучше убраться отсюда. Если все пойдет по плану, я вернусь домой позже днем и смогу провести с ней время. Я прикрываю дверь и быстро прохожу через офис к машине.

Включаю iPod, как только выезжаю с территории; музыка помогает настроиться на работу. Когда из динамиков звучит «Imagine Dragons», я пытаюсь сосредоточится на задании. Поездка проходит быстро, и я паркую машину в грязном подземном паркинге торгового центра, примыкающего к многоквартирному дому, где «болтливая любовница» ждет своей участи. Я засовываю пистолет за пояс и натягиваю поверх него футболку. Все, что беру с собой — это небольшой рюкзак с перчатками и всем необходимым для взлома и создания видимости ограбления.

Прежде чем взламывать дверь, я стучусь. На самом деле, взлом — это тяжелая работа, и если она откроет дверь, это сэкономит мне лишние усилия. Ну, что тут скажешь, болтливая и глупая, она просто открывает мне дверь. Думаю, я не тот, кого она ожидала, но все-таки принимаю от нее:

— Заходи, красавчик. — И я вхожу, закрывая дверь, прежде чем она осознает, что я не тот, кого она ждала. Я вижу страх и панику на ее лице. Странно, но она не кричит и не убегает, просто замирает в абсолютном ужасе. Это твои похороны, тебе стоило надеть больше одежды, — это все, о чем думаю, когда направляю пистолет на ее тело в нижнем белье и стреляю одним глухим выстрелом прямо между её глаз. Я не хочу и не нуждаюсь в том, чтобы она страдала. Я быстро разбираюсь с ее сейфом, забираю телефон, ноутбук и iPad, прежде чем уйти, закрыв за собой дверь. Все просто. Я выбрасываю ее вещи в мусорный бак рядом с машиной и уезжаю. Честно говоря, пройдет несколько дней, прежде чем кто-то найдет ее; здесь нет камер наблюдения, их воруют быстрее, чем устанавливают, так что никто не беспокоится. Я уверен, что какой-нибудь бродяга найдет ее вещи и заберет их задолго до этого.

Я получаю больное удовлетворение от своей работы. Знаю, то, что делаю, неправильно, и что жизнь не должна быть так легкой, но мне все равно нравится это делать. Я был сломлен слишком рано, чтобы изменить свое отношение к смерти. Мик научил меня разделять работу и все остальное, быть хорошим парнем, которого люди хотят видеть при свете дня, и безжалостным убийцей без сердца, когда они не смотрят. У каждого есть два лица, просто я ношу свои лучше, чем большинство.

После завершения своей последней жертвы я решаю заехать в офис Каллума по пути домой; всегда полезно иметь какое-то алиби, хотя мне это и не нужно. Пока что я еще не встречал полицейского в этой дыре; меня никогда не подозревали в преступлениях, и я даже не был в полицейском участке. Я невидим для них здесь, просто потому что лучше них. У них нет ресурсов, а уровень преступности превышает количество полицейских настолько, что они даже не пытаются угнаться за ней.

Новая секретарша Каллума пропускает меня; он, кажется, меняет их как перчатки в последнее время. Он не может иметь секретаршу и не переспать с ней, как он говорит. Думаю, ему стоит нанять гея, тогда у него было бы меньше трудовых споров и больше работы. Он разговаривает по телефону, когда я открываю дверь, поэтому я сажусь в кресло и кладу ноги на его стол.

Он вешает трубку и сбрасывает мои ноги со стола, когда обходит его, чтобы сесть рядом со мной.

— У тебя кровь на ботинках, Роуэн; убери их с моего стола! Боже, это отвратительно. — Честно говоря, я даже не заметил брызги крови на ботинках, пока он не сказал. Мне стоило переодеться в машине. Каллум наливает нам по скотчу, и после того, как он глотает немного янтарной жидкости, поворачивается ко мне, ставя ноги на стол, как самодовольный ублюдок. Глупая ухмылка расползается по его волосатому лицу; ему нужно побриться, его борода становится такой же неуклюжей, как и волосы.

— Что ж, вчера ко мне приходила Лаури. — В его голосе слышится насмешка.

— Неужели? — отвечаю я с ноткой сарказма.

— Роуэн, выкладывай, идиот, что произошло, когда она вернулась домой? Я знаю всю сентиментальную чушь от нее, ты можешь поделиться со мной кое-чем интересным. — Кое-что интересное, вот куда направлены его мысли — в грязь.

— Нет ничего такого, Каллум, ты кретин, она не готова к этому. Ты же знаешь, что ее насиловали, верно? Секс и избиения до полусмерти всегда шли рука об руку, так что нет, ничего интересного… пока.

— Но я люблю ее, правда люблю. И она тоже любит меня, хотя не уверен, что она любит всего меня, но говорит, что любит. Я поцеловал ее, и это превратило мое сердце в бушующее пламя, которое, думаю, никогда не погаснет. Потом я с ней спал. — Каллум поднимает бровь; я вижу, куда он клонит. — Просто спал, извращенец. Потом мне пришлось уйти на работу, и наш маленький пузырь лопнул.

Улыбка расползается по лицу Каллума, и в его злых зеленых глазах загорается огонек, который я вижу только тогда, когда он задумывает что-то веселое или запретное. Каллум — моя опора, мой советчик и, прежде всего, всегда предельно честен со мной.

— Роуэн, ты любил эту женщину с тех пор, как она была кокетливой пятнадцатилетней девочкой в аэропорту, и тебе пришлось за ней присматривать. Ты просто не знал, что такое любовь, пока она не переехала в твой дом и не стала маячить у тебя перед носом. НЕ ломай ее, Роуэн. Для тебя она другая. Для вас любовь что-то новое, просто будь осторожен. На этом всё, мой друг, будь осторожен. Она сказала мне, что ты имеешь силу причинить ей больше боли, чем кто-либо другой, потому что она любит тебя.

Его слова режут сердце; я никогда не думал о силе, которую имею над ней, только о том, какую силу она имеет надо мной.

— Я не могу изменить то, кем или чем я являюсь, Каллум. Боюсь, что потеряю ее из-за этого. — Я изливаю душу своему другу, попивая его дорогой скотч.

— Нет, Роуэн, она любит тебя именно за это. Если ответишь ей взаимностью, она не уйдет. Мы оба знаем, что ты никогда не позволишь ей уйти, даже если она захочет.

— Кэл, она рассказала тебе о детях? — Его нахмуренный лоб и растерянный взгляд говорят, что она этого не делала. Он качает головой и проводит рукой по бороде.

— Она говорила, что у нее все еще есть секреты, и я сказал ей рассказать тебе, так что, полагаю, она это и сделала.

Я раздумываю, стоит ли делиться этим с Каллумом, но правда в том, что это не давало мне спать всю ночь, и я киплю от гнева, думая о том, как далеко зашел Ренцо, чтобы причинить ей боль как физически, так и морально. Каллум — единственный человек, которому могу выплеснуть весь свой гнев.

— Он сделал так, чтобы она забеременела, потом позволил ей привязаться к ребенку, затем приводил врача и заставлял ее смотреть, как они делают аборт и убивают ее ребенка. И не один раз, Каллум, а шесть. Он сделал это шесть раз. В последний раз срок был уже слишком большой для обычного аборта, и ей пришлось рожать мертвого ребенка. После этого он запирал ее в укромном месте на несколько дней и избивал, прежде чем отпустить. Не знаю, что это за монстр, Каллум, но мне очень сложно сдерживать обещание не убить его прямо сейчас. — Я чувствую, как желчь подступает к горлу, пока пересказываю историю, которую она мне рассказала прошлой ночью. Дети для меня — святое, я никогда не убиваю детей или беременных, это просто неправильно, даже я не настолько хладнокровен.

Каллум бледнеет, когда я оглядываюсь на него; я видел это выражение на его лице только дважды в жизни: в тот день, когда он убил человека, и в день, когда умерла Кэсси. Он думает, что я не в курсе, но я знаю, что он любил Кэсси, что он был безумно ревнив к ее любви ко мне. Ее семья хотела бы, чтобы это он был с их дочерью; я же был из неподходящей криминальной семьи, из той, что уже уничтожили. Он не произносит ни слова, только качает головой и наливает еще виски.

— Лоренцо Бальдини должен попасть в несчастный случай, Роуэн. — Совершенно очевидно, что Лоренцо Бальдини должен умереть, но я поклялся, что не убью его.