ЭЛЛИЯ

«Секреты никогда не умирают. Мы хороним их заживо и надеемся, что они не вернутся, чтобы преследовать нас».

— Миа Холлоу

Я слышала, как он уезжал перед самым обедом. Перед уходом он положил мне под дверь лапшу быстрого приготовления. Я съела ее, потому что слишком голодна, чтобы придираться. Я знаю, что он ушел, и я осталась совсем одна. Почти весь день думаю о попытке побега, проверяю окна и двери, будто они бы волшебным образом открылись. Но они не открылись. В конце концов я сдаюсь и принимаю ванну. Я словно вернулась в свою прежнюю жизнь, из которой не могу выбраться, с той лишь разницей, что здесь нет Ренцо, который причиняет мне боль.

Я лежу в ванне целую вечность, пока в кране не остается горячей воды. К черту его, если он захочет принять душ, я уже все использовала. Я веду себя как ребенок и знаю это. Я уже должна привыкнуть к тому, что я заключенная, меня уже достаточно раз запирали в гораздо худших местах, чем это. По крайней мере, это дом. И здесь нет никаких чудовищ. Ну, один есть, но он не мой монстр, и я не верю, что он причинит мне вред.

Лежа в теплой воде ванны, я провожу пальцами по шрамам от ожогов на бедрах. Некоторые из них еще не зажили, а от последнего ожога до сих пор остался большой неприятный волдырь. Прижигание было любимым способом Ренцо причинять мне боль, и шрамы были самыми страшными, но я в любой день недели предпочла бы физические пытки душевному насилию и изоляции. На моем теле остались и другие шрамы за те восемь лет, что оно принадлежало Ренцо. Больше всего ненавижу шрам на левом плече, где он проткнул меня ножницами и оставил заживать, не наложив швов. Он до сих пор фиолетовый, рельефный и уродливый. Уродливый, как я.

Думаю, когда меня выпустят из тюрьмы Роуэна и я действительно буду свободна от Ренцо, я хочу сделать несколько татуировок, они будут красивее, чем сами шрамы. Все, что угодно, красивее шрамов, которые он оставил снаружи и внутри меня. Шрам — это то, что никогда не исчезнет, его можно только спрятать. Мне следует знать, что я постоянно должна прятать свои шрамы. Они напоминают о том, что я слабая, никчемная и девочка для битья за неправильные поступки своего отца.

Слышу, как подъезжает машина, и смотрю на часы — уже шесть. Дни кажутся вечностью, когда тебе не о чем думать. Я выглядываю в окно в сумрачном свете раннего вечера и вижу, как он паркует свой гладкий черный Range Rover, покрытый пылью и грязью. Интересно, куда он поехал? Нет, не интересно. Наверняка, на работу. Он выходит из машины в черном костюме, его галстук ослаблен, и он выглядит немного грубовато. Я вижу, что в руках у него пакет с едой на вынос, слава Богу, не приготовленной. Он выглядит мрачным и опасным, и это заставляет мое сердце биться чуть быстрее, чем раньше. Я вижу, как его широкие плечи исчезают в направлении входной двери. Интересно, как они выглядят без всей этой одежды? Чертов тупой мозг. Нет, не интересно. Но на самом деле да. Но я не хочу, чтобы было интересно.

Пожалуйста, пусть эта еда будет для меня. Я так хочу чего-нибудь вкусного.

Проходит немало времени, прежде чем слышу звуки, доносящиеся из остальной части дома. Сначала вода, жаль, что ему не повезло, если он думал, что примет горячий душ. Я улыбаюсь, представляя, как он будет принимать ледяной душ в соседней комнате. Как я поняла, он живет в соседней с моей комнате, старой для гостей. Я слышу, как быстро выключается вода, и даже немного смеюсь про себя.

Через несколько минут моя дверь открывается, но он не заходит, а просто зовет меня из коридора.

— Ты можешь выйти и поесть, если хочешь. — Его голос спокойный и ровный, не дающий ни малейшего представления о том, с какой частью Роуэна я встречусь.

Затем он идет обратно по коридору в сторону кухни, и я слышу его приглушенные шаги. Я так ошеломлена, что сначала минуту или две не двигаюсь с места, но потом довольно бодро шагаю за ним. Он ставит пакет с едой на прилавок и начинает его распаковывать. Я замечаю, что его волосы мокрые, а сам он в спортивных штанах и облегающей футболке с v-образным вырезом, которая обтягивает его мускулистую грудь во всех нужных местах. У него босые ноги, и он выглядит более расслабленным, чем за моим окном, может быть, ему все-таки нужен был холодный душ. Я снова улыбаюсь.

— Что-то смешное, малышка? — Его слова в считанные секунды стирают улыбку с моего лица. Малышка. От этих слов у меня леденеет кровь. Ренцо никогда не называл меня моим именем, только Малышка. Теперь меня тошнит, и аппетит пропал.

— Никогда не называй меня так. — Я киплю, даже не в силах произнести эти слова. Эти слова вызывают во мне только две реакции, и ни одна из них не является хорошей. От них хочется рвать или паниковать, чего я не хотела бы делать в присутствии Роуэна. Он читает мое выражение лица и злобную реакцию.

— Прости, не хотел стирать эту прекрасную улыбку с твоего лица, просто показалось, что ты нашла что-то забавное, вот и все. — Я тут же переключаюсь на то, что происходит сейчас, пока я вырывалась из режима ожидания боли, которая должна была последовать за этим. Он выглядит смущенным из-за моей бурной реакции на его слова.

— Это было забавно, прости. Ренцо называл меня так, и это ни в коем случае не было выражением ласки. Пожалуйста, просто не делай этого. — Теперь я немного раскаиваюсь в том, что набросилась на него, ведь он пытался быть милым. Наказания за мою дерзость не последовало, и мой мозг с трудом с этим смирился.

— Расскажи мне, что он с тобой сделал. — На этот раз это не вопрос, а скорее требование. Я не скажу ему, не могу. Я снова чувствую горечь. Мне хочется поссориться с Роуэном, но не знаю, почему, я знаю, что лучше не ссориться. Я не могу сдержать слова и гнев, когда отвечаю ему:

— Он сломал меня, Роуэн, я не скажу тебе, как, почему или что-то еще, я сломлена. Я останусь здесь навсегда, но больше ничего тебе не скажу. На самом деле мне здесь нравится, это дом. Только на этот раз с замками. — Я нажимаю туда, куда не следует, я знаю это. Выражение его лица меняется почти сразу. Ему не нравится мой ответ. Гнев, который вижу за его холодными голубыми глазами, говорит, что я тоже буду сожалеть об этом. Я не должна ссориться, я знаю это. Сейчас вижу обоих Роуэнов — монстра и хорошего парня, и они ссорятся друг с другом. Я чем-то злю его, и он выглядит раздраженным.

Он протягивает мне тарелку с китайской едой и говорит:

— Иди есть в свою комнату, у меня просто пропал аппетит от твоей компании, Эллия. — Вот оно, наказание: набросилась — будешь наказана. Я немного шокирована его словами и гневом, с которым он их произносит, и, честно говоря, боюсь его. В этот момент хочется вернуться в свою комнату и поскорее уйти. Бог знает почему, но я снова сопротивляюсь. Я открыла кран, который не могу закрыть. Я идиотка.

— Заставь меня вернуться в свою комнату, Роуэн, давай, в конце концов, я твоя пленница. Твой СМЕРТНЫЙ пленник. — Я с усмешкой смотрю на него, и не успеваю сделать следующий вдох, как он одной рукой взваливает меня на плечо, а в другой несет мой ужин. У меня прекрасный вид на его задницу, и я чувствую запах его геля для душа, или геля после бритья, или чего там еще, когда он топает ко мне в комнату и бросает меня на кровать. Я не сопротивляюсь, да и не хочу. Просто замираю от физического контакта. Он ставит еду на маленький кофейный столик и поворачивается ко мне, теперь от него исходит гнев. Черт, какая же я дура. Годы, проведенные с Рензо, научили, что драться глупо, и уж точно не стоит сопротивляться или вести себя назойливо, как я только что делала, — тебе будет больно.

— Не дави на меня, Эллия, это ничем хорошим для тебя не закончится. Я не тот, на кого тебе нужно злиться. — Он ругает меня, как непослушного ребенка. Я чувствую, как во мне бурлит гнев, и мне хочется драться, хочется сопротивляться. Но я не делаю этого.

— Твоя дверь открыта, когда будешь готова рассказать мне правду, ты сможешь выйти. Если же ты будешь вести себя как ребенок, я запру тебя здесь, Эллия, мы поняли друг друга? — Он говорит со мной спокойно, хотя вижу, в его глазах тоже пылает огонь. Ему хочется наброситься на меня, но он не хочет причинять мне боль. Он знает, что его работа — защищать меня, поэтому он не может.

Я просто смотрю на него, как обиженный подросток; похоже, я больше не могу контролировать свои реакции, поскольку свобода лишила меня рассудка. Он выходит из моей комнаты, но на этот раз не закрывает дверь. Он заставляет меня вести себя как ребенок. Мой мозг взрослой женщины говорит обратное, но он, кажется, просто выводит меня из себя.

Я встаю, сажусь на диван у окна, и смотрю в черноту, пока ем свой теплый ужин. Даже теплый он лучше, чем дерьмовая стряпня Роуэна. Здесь есть вкус, приправы и настоящие ингредиенты, а не просто лапша быстрого приготовления — это настоящий рай. Интересно, есть ли выход отсюда теперь, когда я не заперта в комнате?

Я не сплю допоздна, ожидая, когда он отправится спать, чтобы посмотреть, есть ли выход отсюда. Я хожу по комнате, смотрю телевизор и стараюсь не закрывать глаза. Мне нужно уехать, я только что променяла одного монстра на другого, так, во всяком случае, говорит мой мозг. Сердце говорит, что это дом, куда же мне идти? Я мертва, и даже не знаю, где и как Роуэн спрятал мои деньги.

Я встаю после того, как узнаю, что он закрылся в соседней комнате, и слышу, как его музыка проникает сквозь стены. У него нет ужасного вкуса в музыке, я уже привыкла к его меланхоличному плейлисту. Я иду прямо к входной двери, стараясь идти быстро и не шуметь, и обнаруживаю, что она наглухо заперта, даже без отверстия для ключа. Я поворачиваю хвост и иду к двери на кухню, которая, как я знаю, ведет во двор с задней стороны дома, однако сердце замирает в груди, а надежда угасает — та же дверь. Я чувствую, как в груди поднимается удушающая паника; да, паника, вот что это такое, когда иду еще быстрее к стеклянным дверям патио из столовой, запертым, я даже пытаюсь разбить маленькое стекло французского коттеджа, но это бесполезно, я слишком слабая, как и мое тело. Поэтому опускаюсь на пол перед дверями и плачу, на этот раз не тихо. Я полностью выплескиваю свое сердце прямо здесь, на полу столовой, где мы с отцом делили каждый ужин вместе, пока мне не исполнилось восемнадцать. Кажется, прошла целая вечность, и хотя я по-прежнему люблю и скучаю по нему, я не могу не задаваться вопросом, знал ли он, что я заплачу за его грехи, за его дорогую гребаную работу. Слезы катятся по щекам, дыхание становится прерывистым и придушенным, когда пытаюсь выплеснуть их наружу — эти ощущения внутри, я хочу снова оцепенеть или умереть, что угодно, только не быть в ловушке.

Я даже не слышу, как входит Роуэн, настолько сильно плачу. Я замечаю его, когда он опускается рядом со мной, но не могу избавиться от рыданий. Мне не разрешалось плакать с Рензо. Если я плакала, меня наказывали. Я чувствую запах Роуэна и ощущаю его, но не хочу. Сейчас я плачу из-за всего на свете. Он спас меня от смерти, но я хотела бы, чтобы он просто убил меня. Боже, когда я просила о смерти, я и правда хотела умереть, а не стать пленницей очередного монстра. Роуэн обнимает меня и прижимает к своей груди, а я продолжаю плакать. Он не чувствуется монстром, когда обнимает меня, не чувствуется плохим человеком, но я точно знаю, что таковым является. Я плачу до тех пор, пока слезы не высыхают. Он держит меня все это время, не отпуская, но и не говоря ни слова. Он молчит, пока я полностью не утихаю. Когда мои рыдания стихают, он тихо шепчет:

— Пожалуйста, позволь мне все исправить, Эллия, скажи правду. Знаю, это моя вина, что он обидел тебя, девочка. — Он не отпускает меня, просто шепчет в волосы, что это его вина, снова и снова. Чем больше он это говорит, тем больше моя печаль и боль сменяются гневом: Это не его вина, это вина моего отца, и точка.

Когда я не могу больше слушать его извинения, отталкиваю его груди и смотрю ему в глаза, он должен знать, что это не его вина, и никогда не было. Сейчас я злюсь на него, даже не знаю, почему, просто злюсь. Он тоже чудовище. Кто-то заплатит и за его грехи.

— Остановись, Роуэн, ты не виноват во всем этом. Это не твоя вина. Это все вина моего отца. Он убил кого-то, и я стала платой за это. Я искупила его грехи; мои шрамы — это его грехи. Я заплатила за его грехи в десятикратном размере. Единственное, в чем ты виноват, Роуэн, так это в том, что продолжаешь идти по его гребаным стопам. Кто заплатит за твои грехи, Роуэн? Почему ты не мог просто убить меня? Было бы лучше, чем оставлять меня в живых.

К тому времени, как все это высказала, я снова плачу и бью кулаками по его груди, а Роуэн смотрит на меня так, словно я только что украла его щенка. Я встаю и ухожу в свою комнату, на этот раз закрываю дверь и запираю на замок. Я сломлена. Я уже не помню, каково это — не быть сломленной. Но знаю, что Роуэн не сможет меня исправить, он мне как отец, и я не стану расплачиваться за его грехи. Мне нужно уйти от него. Но не могу. Почему-то знаю, что он не отпустит меня, никогда, даже если узнает правду. Чудовище в его глазах и сердце никогда не отпустит, я никогда не стану по-настоящему свободной, потому что из-за того, кем был мой отец, меня всегда будет ждать чудовище.