На другой день пеоны опоздали на работу. К общему удивлению, молодой хозяин долго не появлялся. Тогда пеоны сели на краю поля и начали сосредоточенно жевать коку.

- Почему не идет молодой хозяин? — спросил юноша с открытым детским лицом.

- Вчера приехал его старший брат, — сказал кто-то.

- Ну, нет, — возразил грубый голос. — Скорее всего, он что-то пронюхал...

Эти слова услышал находившийся поблизости хиля­ката тата Апули.

- Ньу Исику прискачет с минуты на минуту, и бу­дет нехорошо, если он увидит, что мы бездельничаем.

- Почему, татай? — спросил тот же грубый голос. — Разве не лучше...

- А ну-ка, идите работать! — приказал хиляката. Пеоны принялись за работу, но двигались неохотно и вяло. Вдруг один молодой пеон закинул мотыгу за плечо и закричал:

- Хватит! Довольно надрываться!

Все остановились. Хилякаты даже не пытались удер­жать пеонов, и они, словно повинуясь властному зову, двинулись к пещере, где лежал Симу.

До кладбища было очень далеко, оно находилось в другом конце имения, поэтому покойника вынесли засветло. Добрые женщины принесли Вайре черную льихлью, а маме Катире черную юбку. Уже темнело, а длин­ная траурная процессия все еще тянулась по горным тро­пинкам. Слез у мамы Катиры больше не было, охрип­шим голосом она причитала, восхваляя добродетели умершего сына, вспоминая, как он спас ее от беспросвет­ной нищеты. А Митмаяна, не отрывая сухих, воспален­ных глаз от носилок, тоже охрипшим голосом кричала, призывая к мести. Женщины безуспешно успокаивали ее. Солнце садилось, когда похоронная процессия оги­бала асьенду; до кладбища уже оставалось немного. Но­силки с телом Симу пересекли аллею, обсаженную бузи­ной, когда индейцы увидели ньу Исику, который стоял у ворот с винтовкой в руках. Он погрозил кулаком, по­том вскинул винтовку и выстрелил. Пуля просвистела над головами индейцев.

Симу хоронили без священника, без хора, без поми­нального обеда, как хоронят самых бедных пеонов, у ко­торых ничего нет: ни хижины, ни скота, ни земли. Даже у червей есть жилище и еда, но у обездоленного, разо­ренного индейца нет очага, нет одежды, нет пищи.

Толпа медленно расходилась по горным тропам. Мама Катира и Вайра плакали над дорогой могилой. Тата Апули силой поднял их с земли и повел в свою хи­жину.

- Зачем ты ведешь нас? — всхлипывала Вайра. — У нас ничего нет. Мы теперь совсем одни. Мы останемся здесь и будем плакать, пока не умрем…

- Не говори так, — утешал ее старик. — Мы поддер­жим вас, дадим вам все, что нужно, и приютим у себя.

- Нет, нет! Как только ньу Исику узнает, что мы здесь, он прикажет выбросить нас из селения.

- Мы этого не допустим. Так решил народ.

Вайра недоверчиво посмотрела на него. Тут мама Ка­тира решительно вмешалась в разговор. Она уже стара, и ей все равно, где оплакивать Симу, на его могиле или в хижине, но в хижине все же теплее и уютнее.

По дороге тата Апули сказал Митмаяне, что муж­чины селения собираются сегодня в ущелье. Но Вайра, погруженная в свои мысли, казалось, не слышала его. Она шла молча, пока старик рассказывал, что они за­думали.

- Наши индейцы слишком робки, — наконец проговорила она. — Их запугали кхапахкуна. В долине ин­дейцы не такие, они бы не стали так долго терпеть изде­вательства хозяина, там народ смелый.

- Не так мы боязливы, как ты думаешь, — отвечал тата Апули. — Ты знаешь, что большая буря начинается с тихого ветра?

- Что ты говоришь, тата Апули! — в испуге восклик­нула мама Катира. — Опомнись ради бога!

Глаза Вайры загорелись, какое-то нервное возбужде­ние охватило ее. Она наспех закусила и многозначительно посмотрела на тату Апули.

- Не надо торопиться, — заметил тата Апули, кото­рый от волнения не потерял аппетита. — Лисица не спу­стится к корралю, пока все вокруг не затихнет.

- Зачем ты пугаешь меня, тата Апули? — дрожащим голосом пролепетала мама Катира, — Я никак не могу поверить, что вы говорите серьезно. Неужели вы и вправду подыметесь против хозяина?! Ничего хорошего вы этим не добьетесь, нам же потом будет хуже. Разве полевые мыши побеждали когда-нибудь гадюку?.. И мой вам совет: никуда не ходите и одумайтесь, пока не поздно. Спрячьте ваш гнев подальше, иначе новые бед­ствия обрушатся на головы индейцев.

- Теперь мы не можем остановиться, — сказал тата Апули. — Все уже решено. Мы долго думали — месяцы, а может, и годы, прежде чем сделать этот шаг, теперь мы не отступим.

Мама Катира упала ему в ноги и, обнимая колени старика, со слезами умоляла отказаться от опасного ре­шения; она обращалась к святым, чтобы они образумили непослушного. Жена таты Апули последовала примеру мамы Катиры, но он встал и вышел вслед за Вайрой из хижины. Вдогонку им неслись рыдания обеих женщин.

Темнело. Люди группами сходились в ущелье, кото­рое было недалеко от имения. Одни сидели на корточках, другие лежали, прислонясь к скале, третьи возбужден­но переговаривались. Кое-где мерцали огоньки си­гарет, осторожно прикрытые рукой. Собрались еще да­леко не все. Узнав, что пришел тата Апули, люди окру­жили его.

- Где хиляката тата Тибуку? — спросил старик.

- Здесь я, — раздался в темноте голос, и тата Тибуку протиснулся через толпу. — Все в порядке, тата Апули. За домом установлено наблюдение. Хозяева еще не спят. Они в комнате ньу Исику.

- Что ж, подождем.

Тата Апули спросил, сколько собрали ружей, их было, всего одиннадцать, но нашелся еще старый пистолет и сабля.

- Может, оружие нам и не понадобится, — сказал тата Апули, — но на всякий случай мы должны быть го­товы. Хозяева вооружены; кажется, у них даже пулемет есть.

- Да, у них есть трещотка, — поддержал индеец, очевидно побывавший на войне в Чако.

Потянулись томительные минуты ожидания. Пеоны снова разбились на группы. Те, кому не удалось про­ститься с Симу, собрались вокруг Митмаяны, и каждый старался вспомнить о покойном что-нибудь хорошее, сказать Вайре несколько теплых слов.

Наконец часовые сообщили, что в господском доме все легли. Тата Апули отдал последние распоряжения, и пеоны цепочкой направились к имению. Они действовали, как настоящие солдаты, и через несколько минут дом был окружен. Понго, находившиеся в доме, открыли главный вход, и две группы специально отобранных мо­лодых индейцев проникли вовнутрь. Группу, которая должна была взять ньу Исику, повела Лимика, моло­денькая девушка, недавно изнасилованная хозяином. Вторую группу повела Митмаяна. Двери хозяйских ком­нат были расположены одна против другой и выходили во внутренний дворик. Лимика и Митмаяна легонько постучали в обе двери, но им никто не ответил. Они по­стучали громче, опять молчание. Молодые хозяева спали крепко.

- Папасуй, папасуй, — сладеньким голоском позвала Лимика, не переставая стучать. — Папасуй, я тебе не нужна?.. Папасуй, папасуй...

- Чего тебе, грязная потаскуха? — послышалось из- за двери.

- Я не нужна тебе, ньу Исику? Ты ничего от меня не хочешь?..

Стукнул засов, и ньу Исику был схвачен невидимыми руками. Когда он пришел в себя, его локти были связаны за спиной, а тело замотано в чунпи. Его тащили пo двору. Он не понимал, что происходит. Наверно, он еще спит и его мучат кошмары — слишком много виски он хватил перед сном. Только когда его выволокли на ал­лею, обсаженную бузиной, ньу Исику сообразил, что с ним происходит. Волосы на его голове зашевелились, лоб покрылся холодным потом.

Между тем Митмаяна продолжала стучать в дверь напротив.

- Папасуй, папасуй! Открой, это я, митани... Открой на минутку...

Но хозяин не отвечал. Вдруг Митмаяна услышала треск деревянных рам.

- Он убегает! — закричала она. — Он выломал окно, которое выходит в загон!..

Индейцы бросились к загону. Оконные рамы были выломаны, комната оказалась пустой, деревянная ре­шетка валялась на полу. Митмаяна обрушилась на всех сразу, и на тех, кто упустил из виду, что решетка исто­чена червями, и на тех, кто так неосторожно тащил по двору связанного ньу Исику и вспугнул его брата.

- Не сердись, Митмаяна, — утешал ее Маку. — Дом оцеплен, никуда он не денется, мы его обязательно ра­зыщем.

В это время Вайра услыхала крики, которые неслись со стороны аллеи. Крики росли, и вот они превратились в неумолчный, сплошной вопль.

- Слышишь, Митмаяна, — сказал ей Маку. — Наши кричат, значит, все в порядке, обе птички попались.

И Вайра вспомнила приказ тату Апули: никто не дол­жен трогаться с места до тех пор, пока хозяева не будут схвачены. Наверно, Мику прав.

Пеоны спешили в аллею, где уже бурлила необозри­мая толпа. Вайра прибежала одной из последних и. тщетно пыталась пройти вперед, прокладывая себе путь локтями. Люди стояли стеной. Но она должна, должна увидеть этих бандитов собственными глазами. Напрасно, Вайра не могла сделать и шагу в этой плот­ной толпе.

Вокруг раздавались громкие, единодушные выкрики разъяренных людей. Они требовали пыток для ньу Исику, требовали для него медленной, мучительной смерти. Сжечь злодея, сжечь асьенду! Тата Апули и другие хилякаты изо всех сил пытались сдержать толпу.

Неподалеку вспыхнул костер, такого моря огня люди не видели даже в праздники. Пеоны ринулись к костру, чтобы погреться в его бодрящем, ласковом тепле. Вайра решила воспользоваться удобным моментом и пробраться туда, где лежал связанный хозяин, она не желала до­вольствоваться ролью пассивной зрительницы. Вайра попробовала расчистить себе дорогу, работая локтями и ногами. Бесполезно. Казалось, легче проломить камен­ную стену.

- Дайте мне пройти! — закричала она. — Дайте мне взглянуть на моих палачей!

Те, кто стоял поблизости, сердито оглянулись на жен­ский голос, но, увидев, что это Митмаяна, расступились и пропустили ее.

Да, это была Митмаяна. Ей выпали самые тяжелые испытания — на нее, словно молния на высокую вершину, обрушился страшный гнев кхапахкуна. Но Митмаяна выстояла, как скала. Она поднялась против насильни­ков. Пропустить ее! Она завоевала право на это! И Митмаяна вошла в круг, где хилякаты тесным кольцом обступили ньу Исику, чтобы пеоны не растерзали его. Митмаяна увидела, что ньу Исику один. Значит, брат его, убежал, о нем все забыли. Многие его просто не знали, так как видели только на праздниках, да и то издали, поэтому понятно, что индейцы упустили старшего брата — все их внимание поглотил ньу Исику. И вот он здесь, связанный и жалкий. А остальное неважно. В эту ночь он их пленник, он заплатит за все. Сколько лет он их мучил, избивал, топтал конем, грабил, насиловал их жен, сестер. Жаль, что у него нет жены и дочерей! Но у него есть дом, его амбары полны зерном, а в. загонах мычит тучный скот. Крошечный огонек спички — и вспых­нут пожираемые жадным пламенем деревянные стены и соломенные крыши. И Вайра решительно разорвала кольцо хилякатов, горячая волна гнева захлестнула ее, больше она не могла стоять сложа руки.

Вместо злодея, причинявшего индейцам столько не­счастий, которого они считали исчадием ада, она увидела безжизненное, обмякшее чучело. Зубы ньу Исику сту­чали, в глазах отражался дикий, животный ужас — круг­лые остекленевшие глаза барана, лежащего под ножом мясника. Тело сводили мучительные судороги. Жизнь оставила его, у него не было сил ни сопротивляться, ни бороться, и он не внушал ни страха, ни ненависти, ни даже жалости. Он уже не был врагом, он потерял чело­веческий облик, превратился в жалкого раздавленного червя. Костер угрожающе гудел, громадные языки пла­мени колыхались на ветру, словно под ударами гигант­ского кнута.

Толпа росла, люди теснились. Пора. Ни драматиче­ских жестов, ни патетических криков. Как куча гряз­ного тряпья, рухнул ньу Исику в костер, бушевавший свя­тым огнем мести.

  Неприступная крепость в горах

Настали чудесные, ясные дни без дождя и без ветра, пронизанные ярким солнечным светом. Вот он, долгожданный покой! Ушли в прошлое изнурительный труд, страх, издевательства и унижения. Впервые в жизни пеоны могли выспаться всласть, отдыхали их натружен­ные руки, индейцы больше не думали об упрямых ослах и быках, не боялись жестокостей молодого хозяина. Се­ление вкушало свободу, как дикий душистый мед, слу­чайно найденный в расщелине.

По утрам мужчины и женщины, дети и старики, как вискачи, грелись на солнышке, весело переговаривались, шутили, по вечерам ходили друг к другу в гости и без конца вспоминали события последних дней. Их спокой­ствия не нарушали тревожные мысли. Да и почему бы им волноваться? Они сделали доброе дело — с корнем вырвали дурную траву. Если сорняк поражает посевы, его выпалывают, иначе посевы погибнут. Если взбесилась собака, ее ловят и пристреливают. Так и поступили пеоны. Теперь они свободны, они могут разогнуть спины и вздохнуть. Впервые в жизни они узнали, что такое отдых. Пусть для этого им пришлось убить одного чело­века, зато теперь индейцы избавлены от мучений, их жены и дочери не падут жертвами насильника и убийцы. Святые, их единственные судьи, знали об их невзгодах, они простят им этот грех. Индейцы наслаждались по­коем, он, словно тихая вода прозрачного озера, убаюки­вал их.

Костер погас только к полудню, он полыхал, пока не сгорело последнее полено. С рассвета к нему стали схо­диться женщины и дети, которые вчера не могли прийти посмотреть, как сжигали бандита. Жаль, очень жаль, что не удалось увидеть это собственными глазами, и люди вознаграждали себя тем, что наблюдали, как затихает пламя и покрываются пеплом угли. Наконец кто-то пред­ложил отыскать обуглившиеся останки ньу Исику. Один из мальчишек помчался на скотный двор, принес длинную палку с железным наконечником и при­нялся ворошить догоравший костер. Ничего, кроме уг­лей и золы, он не обнаружил. Ребята по очереди запу­скали палку в угли, но останков ньу Исику так и не нашли.

- Видно, дьявол его унес, — сказала какая-то жен­щина.

- Да, он взял его душу и тело, — сказала другая.

— Сейчас он горит в адском огне, — сказала третья.

Вечером в хижинах уже рассказывали, будто кто-то видел, как дьявол похитил из костра ньу Исику. Описы­вали даже зловещий вид нечестивого и говорили, что ясно чувствовался запах серы. Дьявол схватил ньу Исику и скрылся с ним в преисподнюю.