Коррехидор вернулся, когда уже стемнело, он был сильно навеселе. Чуть не в сотый раз он принимался рассказывать каждому, кто попадался ему на глаза, пикантные подробности попойки с депутатом провинции, с префектом и другими высокопоставленными особами.

- Ну и хлещет его превосходительство, — востор­женно разглагольствовал коррехидор, — всем нам нос утер. Пьет, пьет — и хоть бы что... Будто льет в бочку без дна...

Только на следующий день около полудня Сабаста предстала перед властями. От голода лицо ее осунулось, и она заметно ослабела. Она чувствовала, что силы поки­нули ее. Ноги дрожали и подгибались, плечи опустились. Слез уже не было. Коррехидор и дон Энкарно подвели итог: долг, плюс положенные проценты, плюс проценты за неуплату в срок, плюс штрафы. Все это записано в документе, под которым вдова поставила отпечаток пальца.

- Что-то уж очень много, дон Энкарно, — удивился коррехидор. — Вряд ли у нее есть такие деньги.

Дон Энкарно закусил губу. Одутловатые щеки его задрожали.

- Татай ячан... А мне какое дело...— пробормо­тал он.

Коррехидор дал Сабасте три дня сроку, чтобы пол­ностью расплатиться с доном Энкарно, иначе он примет самые строгие меры. Сабаста молча вышла из комнаты, сутулясь, словно несла непосильную ношу. Приближаясь к хижине, она издалека услышала плач детей. Один из баранов проглотил ядовитое насекомое, и тата Микула прирезал его. Младший сынишка подвернул ногу. Анка[23][23] утащил петуха. Сабаста слушала детей безучастно, она была как во сне. Села в уголке под навесом, там, где любил посидеть Ланчи, не торопясь пожевать после ужина листья коки, потолковать о планах на будущее, об урожае, о выручке и об убытках. И, когда поздно ве­чером Вайра пригнала овец, Сабаста все еще сидела под навесом. В доме почти не было еды. Нашлось только несколько картофелин и кусок баранины. Вайра с ребятишками принялись варить ужин.

Сабаста не могла заснуть всю ночь. Она опять и опять вспоминала то коррехидора, то дона Энкарно, то полицейских, то экипаж коррехидора, то подвал, то си­дящих в нем индейцев. Ее мысли настойчиво возвраща­лись к волам и корове, к двум оставшимся осликам и к овцам. Потом в непроницаемой тьме ночи появлялся Ланчи, с бесстрастным взглядом, с висящими вдоль тела руками, безмолвный, как изваяние святого... Долг, долг. Дон Энкарно. Коррехидор. Волы, коровы. Долг, долг... Что теперь со мной будет? Ланчи, Ланчи, ты один мне опора, Ланчи. Ты мое сердце, моя жизнь, моя душа. Услышь меня, Ланчи. Приди, спаси меня. Спаси меня, спаси! Молись богу за меня и за детей. Спаси нас! Спаси свою жену, своих детей, спаси свой скот!..

Кто-то из соседей посоветовал Сабасте обратиться к священнику. Тата священник — милосердный, он посланник бога на земле. Он должен заступиться за нее. Стоит ему только сказать слово. Его слушается все село, послу­шается и коррехидор. Никто не смеет пойти против воли таты священника. К тому же он сын дона Энкарно, пусть поговорит с отцом. Однако поход Сабасты к священнику, несмотря на ее горькие слезы и мольбы, не увенчался успехом. Бедная вдова с голодными детьми не могли смягчить сердца, которое преисполнялось во время пропо­ведей самыми высокими чувствами. Не во власти священ­ника отменить земные законы, он служитель божий, он послушный сын и не может идти наперекор своему отцу.

В довершение всего в ближайшие три дня нигде поблизости не было базара, и Сабаста не знала, кому про­дать скот, она вообще не знала, что ей делать, и опять обратилась за советом к соседям. Ей сказали, что скот можно продать перекупщикам. Ну а птица? А корова? Надо было действовать, и Сабаста побежала искать пере­купщиков. Нашла только двоих, но и они не захотели покупать волов по дорогой цене. Тогда Сабаста пошла по соседним селениям, но волы были слишком тощими и слабыми, и перекупщики считали, что она запрашивает за них слишком много, хотя и соглашалась уступить.

Через четыре дня, едва только забрезжил рассвет, дон Энкарно, сопровождаемый двумя уже знакомыми Сабасте полицейскими, явился к ней во двор. Полицей­ские выдернули колья, к которым были привязаны волы и корова, открыли загон, выпустили овец и угнали весь скот. Пока они хозяйничали, Сабаста молчала, а потом расширенными от ужаса, но сухими глазами долго смот­рела им вслед. Все. Больше у нее ничего не осталось. Ни волов, ни милых осликов, ни коровы, ни даже самой, маленькой овечки. Сабаста почувствовала, что опустел не только двор; ее душа стала пустой, как кувшин, из которого вылили воду. Вайра смотрела на происходя­щее, ничего не понимая, не веря своим глазам, но когда стадо исчезло вдали, она громко заплакала. Потом дети собрались в опустевшем загоне, и старший сын сказал:

- Чужие люди забрали и унесли нашего отца. Он не вернулся. Теперь они забрали и увели наш скот. Мо­жет быть, они заберут у нас и мать?

Они тесно прижались друг к другу и не играли в то утро.

  Последние дни Вайры в горах

Вайра проплакала почти весь день. Она уселась у ка­литки опустевшего загона и ни за что не хотела уходить оттуда. Мать даже взялась за хворостину, но эта угроза только усилила упрямство девочки, и она заплакала еще сильней; Она рыдала, как человек, потерявший близких. Вайра не дотрагивалась до еды, тарелка, облепленная мухами, стояла в стороне. Ее лучший друг Умана не от­ходил от хозяйки и, казалось, всецело разделял ее горе. Время от времени он обегал углы загона, разрывал на­воз, словно хотел отыскать овец, потом, возвратившись к хозяйке, садился рядом и, вытягивая морду в сторону гор, выл, вторя осиротевшей Вайре.

Сквозь слезы, застилавшие глаза, она видела одну и ту же картину. Вот полицейские выдергивают колья, к которым привязаны волы и корова; вот овцы, испуган­ные, жалобно блеющие, сбиваются у стен, а полицейские сгоняют их в кучу. Замахиваются своими длинными ду­бинками на отчаянно лающего Умана... Вот стадо идет по дороге и исчезает в облаках пыли.

Вайра проплакала два дня, до темноты сидя у дверей загона. Потом она немного успокоилась, хотя слезы то и дело выступали у нее на глазах. Она не могла пред­ставить себе жизни без овец. Ей снились путаные, обрывочные сны, она видела овец, мать, все было по-прежнему, и вдруг, размахивая дубинками, врывались поли­цейские и безобразный, страшный, как неотвратимое не­счастье, дон Энкарно.

Проходили дни, Слезы Вайры высохли, но забыть своих овец она не могла. Как ей хотелось увидеть их снова! Как-то она вспомнила об игрушечных глиняных барашках, которых отец не раз привозил ей с ярмарки на страстной неделе, и решила, что сама сделает таких же. Вайра замесила глину. И вот в углу загона один за дру­гим появились белые ярочки, черные барашки, старые бараны и овцы и, наконец, величественный вожаке длин­ными изогнутыми рогами. Через несколько недель новое стадо заполнило весь угол загона. Но они не умели бе­гать и играть, они не блеяли, не щипали траву, не хотели идти в горы, не разбегались по загону, не боялись лая Умана. Это были безжизненные игрушки, а девочка хо­тела вдохнуть в них жизнь, хотела, чтобы они резвились... Напрасно. Скоро Вайра заскучала, глиняные овцы ей надоели, она опять ни с того ни с сего начинала плакать, а иногда на нее находило желание перебить их, но что-то ее удерживало.

Сабаста старалась развеять горе дочери, увести ее из загона. Она усаживала Вайру рядом с собой под наве­сом, давала ей шерсть и веретено. Обе начинали прясть. За пряжей Сабаста пыталась то строгим словом, то лаской образумить дочь, но Вайра мрачнела еще больше.

- Довольно, мама, не надоедай мне, — говорила она, бросала веретено и убегала в загон к своей игру­шечной отаре. Тогда Сабаста выходила из себя и хвата­лась за хворостину.

- Неблагодарная!.. Бессовестная! Глупая!.. — приго­варивала она, стегая Вайру. А потом мать и дочь долго и безутешно плакали.

Шли дни, скучные и пустые, как сжатое поле, даже воздух родного дома казался тяжелым. Жизнь замерла, подернулась ряской, словно вода в болоте, скука овла­дела Вайрой, девочка не знала, куда девать себя. Даже лай Умана нагонял на нее тоску. Игры братьев и сестер тоже раздражали девочку. Когда мать уходила из дома, она усаживала малышей с собой рядом и заставляла любоваться игрушечным стадом, а если они не хотели, она их била. И странное, почти радостное облегчение испытывала Вайра, наказывая детишек. А когда возвращалась Сабаста, все хором начинали жаловаться на Вайру, тогда усталая Сабаста принималась бранить не­послушную дочь и порой даже колотила.

Однако Сабасту не очень беспокоили капризы стар­шей дочери. Она понимала, что девочка места себе не находит, потому что у нее отняли овец. Долго так не будет продолжаться. Понемногу горе забудется. Но шли недели и месяцы, а все оставалось по-прежнему. Вайра почти ничего не ела, забросила игры, обижала малышей и плохо спала. Мать заволновалась и решила обратиться к соседям. Кто-то посоветовал Сабасте, чтобы она брала дочь с собой, когда ездит менять продукты. Вайра не противилась, но не стала веселей; во время поездок она скучала еще больше. Как только она вспоминала о паст­бище, об овцах, об опустевшем загоне, на глаза ее наверстывались слезы. Ела она неохотно, ничто ее не инте­ресовало. Вернувшись же домой, она первым делом бежала к загону, около которого ее терпеливо ждал верный Умана.

Однажды под вечер тата Кристу зашел проведать Сабасту. Последний раз он был у нее на поминальном обеде. Увидев старика, Сабаста расплакалась и, как родному, рассказала о своих несчастьях. Услышав, сколько ей пришлось выстрадать, тата Кристу огорчился. Но больше всего его расстроила похудевшая, неузна­ваемо изменившаяся Вайра.

- Похоже, что бедняжка заболела, — сказал Кристу. — Не отправить ли ее в горы? Может быть, в асьенде ей дадут пасти овец...

Одна работница в асьенде недавно вышла замуж, поэтому ей искали замену. Но когда мать сказала Вайре, что ее берут пасти хозяйских овец, девочка вспыхнула и закричала:

- Не буду я их пасти! Я хочу пасти только наших! А их угнали злые чоло. Не буду пасти чужих овец!..

Она так и не пошла. Ни Сабаста, ни соседи ничего не могли с ней поделать. Сабаста взялась за палку, но и это не помогло:

- Лучше убей меня!.. — кричала Вайра, — убей, но не посылай с чужим стадом!

Мать отступила, но девочка стала таять на глазах, страшно побледнела, и взгляд ее, когда-то задорный и живой, утратил свой блеск. Сабаста боялась, что дочь, так же как когда-то Ланчи, подстерегает беда, и решила позвать ханпири. Тот опять потер всемогущий миллу, и камень все подробно рассказал. На нем, как и тогда, появились горы, обрывы, ущелья, овечьи отары и еще что-то такое, чего никто, кроме ханпири, не по­нял.

- Вакха...— прошептал он благоговейно и, обра­щаясь к больной, многозначительно проговорил: — По­хоже, что Вакха чего-то хочет от тебя...

Это положило конец колебаниям Вайры. В тот же вечер она подошла к матери и сказала:

- Я пойду в горы, мама, пойду с любым стадом. Буду смотреть за ним, как за нашим.

Однако в асьенде уже подыскали кого-то. К счастью, в это время от управляющего ушел пастух. Он нечаянно подбил камнем ногу одной из лучших ярок в отаре. По­нятно, что его как следует наказали палками, и он сбе­жал в ту же ночь. Вот неблагодарный! Он забыл хозяй­ские милости, забыл, что чуть ли - не с младенческих лет был взят в дом и супруга управляющего сама воспи­тывала его. Должно быть, только и ждал, когда подра­стет, чтобы черной неблагодарностью отплатить зa добро...

На его место взяли Вайру договорились о плате, причем управляющий считал ее очень высокой, а Сабасте она казалась слишком ничтожной.

Ребята прослышали о том, что Вайра опять выходит в горы, и очень обрадовались. Они ждали своего вожака с нетерпением. Оживленно обсуждали, во что будут иг­рать, какие песни станут петь, строили тысячи планов. Когда же пастушата увидели, как Вайра поднимается в гору, как вьются по ветру ее волосы и мелькает ее красная юбка, они с веселыми криками сбежались к ее любимому камню. Надо ли говорить, с какими восторженными криками они ее окружили. Они заставили ее взобраться на камень, но она молчала и отчужденно смот­рела на своих друзей.

- Хай, ваминка[24]! [24] — воскликнул какой-то востор­женный малыш, поднимая руку к небу.

 - Хай, ваминка!.. — подхватили остальные и ра­достно запрыгали вокруг девочки. Ребята сразу за­метили, что Вайра очень изменилась. Она выросла и похудела. Лицо ее стало бледным, а сама она — странно задумчивой, будто ее коснулась таинственная рука духа гор.

Вскоре ребята с огорчением заметили, что Вайра по­теряла всякий интерес к играм, ее ничто не веселило. Она ждала, пока другие затеят игру, и даже, когда на­чинали играть, общее веселье не заражало ее; все реже звучал смех девочки. Любой пустяк выводил ее из себя, она часто говорила, что устала, и, усевшись в тени фи­сташкового деревца, вязала льихлью [25][25] и чунпи[26] [26] для маленьких. Да, Вайра очень изменилась, прежние веселые дни ушли в прошлое. Ребята опять принялись ссориться между собой. Когда один из них предлагал иг­рать, уже никто не говорил: «Давай! Ведь Вайра тоже играет!» Если ребята перекликались, распевая песни, ко­торые Вайра так любила когда-то, она молчала. А если пряталась в ущелье, то не откликалась на зов детишек, и они не могли ее найти. Да, она стала совсем другой.

Еe просто нельзя было узнать. Ребята приставали к ней с вопросами, строили догадки, недоумевали.

- Почему ты не играешь с нами, как раньше? — однажды спросил ее кто-то из них.

- Потому что я пасу чужое стадо.

Ответ не убедил ребят.

- А кто тебя заставляет? — с упреком спросил другой.

- Мне приказал Вакха.

Мальчишка засмеялся, он явно не верил ей. Вайра подняла камень, швырнула в голову насмешника и убе­жала к своему дереву; она слышала, как он хнычет сзади, но не знала, что в кровь разбила ему голову.

Никто не хотел больше верить рассказам Вайры о Вакхе, да и вообще она оказалась врушкой, просто со­чинила эту историю.