Сиса очень расстроилась, узнав, что к празднику мать не вернется из асьенды. Вместе с матерью она разучивала старинный танец и песенку для выступления на празднике Санто-Эспириту. Что же теперь будет? А льихлья? Впрочем, льихлью довязала мама Катира, и получилось совсем неплохо. А песенку она разучивала сама, как могла, и ее детский голосок лился, будто звон­кий, чистый ручей. Но настроение Сисы сразу порти­лось, даже слезы выступали у нее на глазах, когда она вспоминала, что петь ей придется одной.

Как-то вечером в канун праздника она вместе с отцом отправилась полюбоваться фейерверком и тут ей в го­лову пришла счастливая мысль.

- Татай, — вкрадчиво проговорила девочка, — а ты не хочешь петь вместе со мной?

- Что ты, доченька, я и понятия не имею, что там поют, — со вздохом ответил Симу.

Ночь была на редкость светлой и ясной. Небо укра­силось яркими звездами. Просьба дочери, ее слезы тро­нули Симу, и он решил танцевать с ней. Он стал тихо напевать полузабытые мелодии, чтобы освежить их в па­мяти. Когда-то он знал их, и в год, когда был вынужден уйти в город, выступал на празднике с Робустой. Ка­кой чудесный был тогда день... А потом, после празд­ника, они возвращались в селение, и он затащил Робусту в пещеру, он не мог совладать с собой...

У часовни вспыхнули огромные кучи хвороста. Пламя ревело, как дикий зверь, и раскаленными языками лизало вечернее небо. Высоко взлетали и гасли среди звезд весе­лые искры. Отовсюду к кострам сходились толпы людей. У входа в часовню мелькали какие-то причудливые тени. Но вот, треща и рассыпаясь на множество разноцвет­ных огоньков, взвилась первая ракета. За ней вдогонку полетели другие, блестящие, с большими пышными хво­стами.

Сиса, широко открыв глаза, любовалась чудесным зрелищем, которое можно увидеть раз в году. Вдруг раздался страшный грохот, взметнулся сноп искр, и среди разбегавшейся во все стороны испуганной толпы запрыгали, с шумом разрываясь и обливая людей холодным огнем, пестрые шутихи. Возникшая было паника скоро улеглась, повсюду раздавался смущенный смех, слышались веселые восклицания. В толкучке Сиса поте­ряла отца и теперь никак не могла его разыскать. Пло­щадь перед часовней кишела людьми. Свет костров пля­сал на лицах, превращая их в фантастические, насме­шливые маски. Праздник в асьенде «Ла Конкордия» славился далеко вокруг, на него сходились индейцы из многих окрестных поместий — на площади яблоку было негде упасть.

Сиса обегала всю площадь от часовни до спуска в ущелье, но отца так и не нашла. Ей стало жутко. В это время раздался новый взрыв, его приветствовали радост­ным смехом и одобрительными возгласами. Из толстых трубок с шипеньем вылетали ракеты и взвивались в небо, оставляя за собой красные, желтые, фиолетовые и синие следы.

Сиса продолжала искать отца. Она пыталась звать его, но вокруг стоял невообразимый шум, и девочка сама себя не слышала. Сиса совсем растерялась и тихо, жа­лобно заплакала. Яростно мыча, брыкаясь и мотая го­ловой, на площадь выскочил бычок, на его рогах рвались петарды. Толпа раздалась. Сиса побежала вместе со всеми и с размаху уткнулась в чей-то большой и мягкий живот. Это была Вайра.

- Глупышка! Ты убьешь меня... — ласково упрек­нула она дочку.

- Я потеряла папу, — едва лепетала Сиса, испу­ганно прижимаясь к матери и заливаясь горькими слезами.

Мать успокоила Сису, вытерла ей глаза, и они по­шли к часовне.

- Он, должно быть, там, — уверенно сказала мать.

И в самом деле, Симу ждал их. Он стоял у часовни и держал за руки обоих мальчиков. Семья обогнула часовню; в кустах у задней стены мать припрятала бога­тое угощение: целую миску еды и бутылку чичи. Еда и чича со стола кхапахкуна! Симу вспомнил далекие вре­мена, когда молоденькая кухарка из богатого дома приносила во флигель кушанья для него и для доброго старого понго.

Они сидели на траве и с аппетитом закусывали. Здесь они были одни. По ту сторону часовни продолжали взрываться шутихи и, пугая людей, носились обезумев­шие бычки, а сюда доносился лишь смутный гул голосов. Симу посмотрел на жену. Даже при слабых отблесках разноцветных огней он заметил, как плохо она выглядит. Она говорила каким-то монотонным равнодушным голо­сом, похвалила маму Катиру за то, что она довязала льихлью, и согласилась с Сисой: никто лучше Симу не сможет спеть и станцевать в паре с ней.

Наступило праздничное утро. Мать все еще была в асьенде, и Сиса с рассвета принялась за работу. Она помогала маме Катире на кухне, потом вымыла братьев в источнике Инкавакхана и одела их, как могла. Скоро все были готовы, чтобы идти на праздник. Сиса наряди­лась в новую юбку, надела шляпу так, как ее носят женщины долины, полюбовалась своими бадановыми ботинками и накинула льихлью, связанную руками ма­тери и мамы Катиры. В праздничном наряде девочка была очаровательна.

Площадь перед часовней наполнилась народом. Яркие льихльи, пышные юбки и полосатые пончо перели­вались на солнце пестрыми красками. На усталых зем­листых лицах, как горный цветок на серых мшистых камнях, расцвели радостные улыбки. Толпа глухо гу­дела. Парни заигрывали с девушками, легонько пощи­пывали их и получали в ответ звонкие затрещины. Солнце поднялось уже высоко и заливало площадь горя­чими лучами. В круге, который расчистили при помощи кнутов, люди в масках чертей танцевали фантастические пулипули[143] [143] под свист пинкильо[144][144]. Звучали грустные старинные мелодии, вздрагивали на затылках танцоров пучки раскрашенных перьев. Другие танцоры, одетые воинами, под звуки круглых антара[145] [145] исполняли танцы, воскрешавшие былую славу древнего народа. Молодые женщины в живописных одеждах, напоминавшие бу­кеты диких цветов, раскачивались в такт музыке. В их глазах и днем таился глубокий мрак ночи, а гибкие тела гнулись, как тростник под дуновением весеннего ветерка.

Но вот шум начал затихать, в воротах часовни пока­залась процессия. На площади загрохотали петарды, на колокольне зазвонили колокола. Над толпой плыл Санто- Эспириту, а за ним Сан-Исидро.

Санто-Эспириту был изображен могучим стариком с розовыми щеками и волнистыми седыми кудрями, обрамлявшими желтоватую блестящую плешь. Он вели­чественно восседал, и холеная борода цвета морской пены лежала у него на коленях. Над головой святого неподвижно парил белоснежный голубь. Однако Сан-Исидро выглядел еще более внушительно, и глаза всех присутствующих сразу обратились к нему. Поистине он был великолепен! Как живой, плыл он над восхищен­ными людьми, его божественные черты дышали совер­шенством, а глаза светились неземным огнем. Казалось, он вот-вот заговорит. Святой был одет в роскошный костюм для верховой езды. На ногах красовались кожа­ные ботинки со шпорами и лакированными крагами. Накрахмаленная манишка, как панцирь, закрывала его грудь. Шею стягивал белый воротничок, какой носят с фраком. Вокруг горла святого был обмотан вигоневый шарф. Голову покрывала защитного цвета фетровая шляпа с необъятными круглыми полями, совсем как у бойскаутов. На поясе Сан-Исидро висел индейский вязаный мешочек для коки. В правой руке он держал связку ячменных колосьев, отлитых из золота, а в левой — искусно сделанный маленький плужок. Не только индейцы, но и кхапахкуна восторгались туалетом свя­того; один господин все время наводил на него фотоап­парат и щелкал без конца.

Когда процессия кончила свой путь, Санто-Эспи­риту мирно возвратился в часовню, а Сан-Исидро повел в свои владения музыкантов, хозяйских гостей и толпу индейцев. Носилки со святым остановились на ближай­шей вершине, откуда он благосклонно взирал на окрест­ности из-под полей бойскаутской шляпы. Чуть пониже отмахивалась от мух упряжка волов, их рога были украшены букетиками цветов, а на ярме трепетали ма­ленькие национальные флаги. Доктор Кантито, будто со­вершая священный обряд, эффектным жестом взялся за рукояти плуга и с грехом пополам провел кривую борозду. Его сменил тата священник, потом кто-то из высокопоставленных гостей, затем настала очередь Данте-Исидро, а за ними и хилякатов. Староста ходил за плугом, разбрасывая удобрения, а его супруга кидала в борозду семена. Певчие, расположившись вокруг ста­туи Сан-Исидро, без передышки пели хвалебные гимны.

По окончании обряда освещения сева хозяева и их гости поклонились фигуре святого, и он в окружении индейцев тронулся в обратный путь. Воцарилась обыч­ная на всех праздниках сутолока. Тут Сиса напомнила отцу, что пора начинать. У входа в часовню Симу купил две свечи. Несколько пар уже пели и танцевали перед изображением Санто-Эспириту. Коленопреклоненные женщины, сложив руки на груди, с тихим плачем изли­вали ему свои жалобы. У одной украли ягненка, у дру­гой в прошедшую ночь кто-то выкопал весь картофель, у третьей сын, не выдержав жестокостей ньу Исику, убежал неизвестно куда... Симу зажег свечи, отдал одну дочери, взял Сису за руку, и они запели:

Крысы нос тебе отгрызли,

За спиною горб торчит.

Сиса изящно и легко танцевала в такт песенке. Девочка всем существом отдавалась ритму мелодии, низкий голос Симу вторил ей будто издалека.

Их голоса сливались с голосами других пар, с бор­мотанием молившихся женщин. Но Сиса слышала только свой голос, видела только святого.

Ты закрой свой рот слюнявый,

К деньгам руку не тяни.

Девочке казалось, что старик на холсте внимал ей с благосклонным сочувствием. Чуть заметная улыбка тронула его тонкие губы; казалось, еще минута — и он протянет ей руки. Голос девочки звучал сильнее, движе­ния становились изящнее:

Правое ухо твое разодрано,

Морда мышиная будто обглодана,

Ты как лиса с хвостом ободранным,

Э-гей, Эспириту, святой старичок.

Ты как старый осел упрямый,

Твой левый глаз вытекает, дырявый,

Вот какой ты противный, корявый.

Э-гей, Эспириту, святой старичок!

Санто-Эспириту по-прежнему не сводил с Сисы одоб­рительного взгляда. Еще бы! Никто не пел и не танце­вал лучше ее, она была уверена в этом. Недаром он ей улыбнулся. Да, он потихоньку улыбнулся ей одной...

Солнце садилось. С гор веял ласковый вечерний вете­рок. Пеоны со своими семьями постепенно сходились в круг перед господским домом. Симу с детьми тоже при­шел. Посередине двора на грудах тлеющих углей жари­лись туши лам. Приятно пахло подгоревшим мясом. Индейцы из соседних поместий, с завистью оглядываясь, потянулись по горным тропам к своим далеким хижинам, Хилякаты, ловко орудуя ножами, делили туши, выдавай каждому по равной порции мяса. Тут из кухни выбежал взволнованный понго, он громко звал Симу, и тотчас же его крик подхватили все индейцы. Симу, расталкивая людей, бросился к кухне. Сиса и мальчики с плачем по­бежали вслед за ним. На пороге кухни его встретили жалобные стоны. Он сразу понял, в чем дело. Она и тогда стонала так же... Там, на городском тротуаре, родился Пилуку. А сейчас роды начались на кухне у кхапахкуна...

  Горький путь

Конец зимы в том году выдался на редкость суро­вый. За две последние недели не было ни одного солнеч­ного дня. Небо застилали лохматые свинцовые тучи. По утрам свирепый ветер гнал густой туман, окутывавший склоны, и он прятался в долинах, но неумолимые порывы влекли его все выше и выше. В горах беспрерывно тлел снег, а в долине — холодный, ледяной дождь. Снег по­крывал все окрестности вплоть до источника Инкавакханы. Зловещие, хриплые завывания ветра не давали покоя ни днем, ни ночью.

Дети спали целыми днями, и родители не будили их, чтобы отправить с овцами на пастбище. Быки, лошади и овцы по-братски делили остатки овса. Даже Вайра позволяла себе понежиться в постели дольше обычного. К утру источник Инкавакхана замерзал настолько, что приходилось камнем разбивать лед, чтобы добраться до воды. Симу теперь мог опаздывать на работу, так как холод и дождь умерили хозяйственный пыл ньу Исику. Случалось, что молодой хозяин вовсе не вылезал из кровати, и понго все время подкладывал раскаленные угли в жаровню, стоявшую в спальне.

Не удивительно, что все с нетерпением ждали прихода весны. Ее встретили, как долгожданный праздник. Небо очистилось от туч, стало ярко-голубым и необъятным. Солнце ласкало всех своими жаркими лучами, словно вернулось из долгого странствия. Горы сбросили снеж­ный покров и оделись в темную зелень картофельных полей. Вода лилась по уступам, распевая звонкую, призыв­ную песню, как невеста, бегущая навстречу возлюб­ленному. Стада весело разбрелись по молодой траве пастбищ. Вискачи резвились среди скал, радуясь солнцу. Настроение ветра переменилось, он разгуливал задумчиво и беспечно, как бродячий музыкант.

Но Вайра не чувствовала себя счастливой. Она боя­лась за дочь. Сиса каждый день уходила с овцами да­леко в горы. Что, если она повстречает там ньу Исику? Он страшный человек, среди индейцев он пользовался дурной славой. О нем ходили такие невероятные слухи. Да и сама она кое-что видела, а кое-что ей пришлось испытать самой. Их с Симу еще не было здесь, когда ньу Исику, тогда еще мальчишка, изнасиловал две­надцатилетнюю девочку. Однако с некоторых пор де­вочки ему, очевидно, надоели, в последнее время его жертвами стали молоденькие девушки. По крайней мере так казалось пеонам, и они спокойно отпускали своих малолетних дочерей в горы. Но Вайра тревожилась даже тогда, когда Пилуку, который уже подрос, уходил пасти овец вместе с сестрой. Опасения Вайры особенно усили­лись после появления последнего сынишки, родившегося в день праздника и названного в честь святого Исидро. Эта счастливая мысль пришла крестному тате Панчу. Более подходящего имени не сыскать. К тому же так звали хозяина, значит, они и ему оказывали почтение. Мама Катира поддержала тату Панчу. Но ньу Исику отнюдь не был польщен, он расценил это как вопиющую дерзость и гнусный намек. Он возненавидел всю семью. Симу с тех пор он посылал только на самые тяжелые работы и только на самые отдаленные участки. Маме Катире он не позволил больше бесплатно жить в хи­жине, в качестве оплаты она должна была три дня в неделю нанимать пеона для работы на хозяйских полях и, кроме того, два раза в году отбывать повинность митани. Напрасно они унижались, хозяин не изменил своего ре­шения. Вайра от постоянного страха не знала покоя ни днем, ни ночью. Если бы было можно, она бы не отпускала Сису от себя ни на шаг. Но Пилуку еще слишком мал, чтобы посылать его одного в горы с такой большой отарой...