И вот однажды утром Вайра оседлала лошадь, при­торочила к седлу ягненка и, не отвечая на вопросы Симу, поехала в селение. Вернулась она без ягненка, но с боль­шим мешком превосходной маисовой муки. Вайра тща­тельно выбирала муку, так как от ее качества зависит вкус чичи. Несколько вечеров подряд Вайра, позвав на помощь соседок и подружек, готовила мукху. В сле­дующее воскресенье удивленные прохожие увидели, что Вайра вернулась с новой покупкой, на этот раз она при­везла громадный котел. А наутро перед хижиной мамы Катиры запылал костер, здесь уже заговорили не только соседи, но и жители самых дальних хижин. К заходу солнца во дворе собралась целая толпа девушек и парней. Парни бренчали на своих чаранго, девушки звонко смеялись. Молодежь помогала таскать воду, со­бирать хворост и поддерживать огонь. Прибежали ребя­тишки с тутумами в руках в надежде поживиться ханчхи или кхетой. Вайра невольно вспомнила время, когда она раздавала эти лакомства голодным ребятишкам во дворе доньи Элоты, и сердце ее наполнила тихая грусть. Как сияли их худенькие мордашки! И она старалась, чтобы всем досталось поровну, чтобы все были довольны.

Пока Вайра занималась приготовлением чичи, неза­метно подошел день рождения Симу. Однако чича еще не совсем поспела. Кроме того, нужно было идти на работу. Разве может пеон не выйти в поле? Неприят­ностей потом не оберешься. И гости все равно не при­шли бы. Кто из пеонов осмелится ослушаться хозяина? Решили перенести семейное торжество на ближайшее воскресенье. Первым почетным гостем было солнце, ко­торое приветливо грело своими яркими лучами. Зато ветер, наверно, счел себя обиженным, он дал волю дурному настроению, бушевал в горах, а вниз и не по­думал спуститься. Стараясь смягчить неучтивость ста­рика, младший из его детей — легкий бриз — приятно освежал лицо. Так начался этот веселый день, Вайра суетилась по хозяйству, но радость переполняла ее сердце. В котлах уже варились кролики и куры. Под навесом на перекладине висела разделанная туша барана.

Постепенно собирались разодетые по случаю празд­ника гости. Симу и его мать принимали их и усаживали за стол. Митмаяна разносила чичу. Мужчины прищелки­вали языком от удовольствия, а женщины рассыпались в похвалах. Вот и жаркое подрумянилось. И тут все увидели, что к дому подъехал хиляката Ансельмо. По­дарка он не привез.

- Мы рады тебе, тата Ансельмо, — сказала Митма­яна, протягивая ему кружку чичи. — Твой приезд для нас большая честь.

Хиляката смутился. Он нерешительно озирался, не слезая с лошади, выпил чичу и негромко проговорил:

- Меня прислал ньу Исику... Он хочет попробовать твоей чичи.

Вайра нахмурилась.

- Если ты не исполнишь его желания, пеняй потом на себя, сама знаешь, что будет, — сказал хиляката.

- Слишком хорошо знаю...

Митмаяна пошла в кухню и немного погодя вернулась с полным кувшином. Гости уже успели распра­виться с бараниной, не забывая также про чичу, и по­сматривали на котлы с куриным и кроличьим мясом, когда снова раздался топот коня и над забором появи­лось лицо таты Ансельмо.

- Молодой хозяин не захотел пить твою чичу. Ты смешала ее с кхетой. Как тебе не стыдно!

- Что ты, тата Ансельмо! — возразила Митмаяна. — Разве посмеет индианка обмануть хозяина?

- Попробуй сама. Это не та чича, которой ты меня угощала.

- Нет, это та самая. Зачем ты говоришь неправду?

- Лучше не упрямься и дай мне хорошей чичи для молодого хозяина, а то он рассердится.

Не скрывая насмешливой улыбки, Вайра отправилась наливать новую порцию чичи.

После того как тата Ансельмо уехал, гости опять ожи­вились. За курицей последовало коко де кови[142] [142]. Гости все чаще обращались к кувшинчикам с чичей. Запели чаранго, начались танцы. Один танец Симу станцевал с матерью, другой с женой. Он чувствовал себя счастли­вым, как никогда, и немного пьяным. Вокруг него разда­вались веселые возгласы, не умолкал смех. Вайра неуто­мимо наполняла стаканы гостей.

Внезапно с громким храпом во двор влетел конь ньу Исику. Все вскочили и испуганно прижались к стенам. Молодой хозяин спрыгнул с коня и глазами поискал Вайру среди присутствующих; наконец он заметил ее под наве­сом, она вычерпывала чичу из большого кувшина.

- Ты что, вздумала шутить со мной? — грозно спросил он, подходя к ней вплотную, и, схватив ее за косы, стал трясти. Кружка, которую держала Вайра, покати­лась по земле.

- Нет, нет, папасуй, — лепетала Митмаяна по-испански. — Это получилось случайно... Простите меня, сеньор!

- На этот раз я тебя прощаю, но только потому, что ты готовишь такую чудесную чичу.

Испуганный Симу дрожащими руками расстелил под навесом коврик. Усевшись по-индийски, ньу Исику од­ним духом осушил кружку, поднесенную Митмаяной. Гости поспешили исчезнуть.

- Куда же они все девались? — пробормотал ньу Исику, оглядывая опустевший двор. И сам себе отве­тил: — Разбежались, будто цыплята при виде коршуна.

Он вынул портсигар и, щелкнув зажигалкой, жадно затянулся ароматным дымом.

- Угощайся, — протягивая портсигар Симу, сказал он небрежно, — закуривай.

- Бог воздаст тебе за твою доброту, папасуй, — по­благодарил индеец, неловкими пальцами беря сигарету.

Ньу Исику не торопясь, медленными глотками сма­ковал чичу, он даже причмокивал и одобрительно пока­чивал головой. Выпив, он возбужденно потер руки и про­говорил:

- Никогда в жизни я не пил такой чичи.

Митмаяна налила еще. Ньу Исику постепенно смяг­чался, а после третьей кружки совсем расчувствовался. Он очень раскаивается, что был таким жестоким. Честное слово, ему до сих пор жаль ту девчонку, которая подвер­нулась ему там, в горах... Но больше он не трогает мало­летних. Сейчас он почти перестал бить женщин и приста­вать к митани... На то у него есть причина... И молодой хозяин опять хлебнул из кружки.

- Пей и ты, — обратился он к Симу. — Почему бы тебе не выпить со мной? В конце концов я всего-навсего внук старого кожевника Ботадо Кантито, крещенного в дубильном чане... Пей, чего там! И жена твоя пусть тоже пьет... Знаешь, она у тебя красивая... и еще совсем молодая. Она нравится мне, очень нравится... Ты уходи, а она пусть придет сюда...

- Ты шутишь, папасуй!.. Я не верю... Ты шутишь...

- Не веришь, глупый индеец? Думаешь, я шучу? — лихорадочно горевшими глазами он смотрел в сторону Вайры.

А Вайра уже давно почуяла опасность и совсем не пила. Подавая ньу Исику очередную кружку, она дер­жалась настороже и, когда хозяин бросился на нее, ловко увернулась и выскочила из-под навеса. Спотыкаясь, он погнался за ней. Она выбежала за ограду и со всех ног помчалась к ущелью. Вайра слышала за спиной шумное дыхание ньу Исику, но расстояние между ними увеличи­валось. Преследователь потерял ее из виду и, решив, что она упала, ускорил бег. Оказалось, что она спрыгнула с уступа и скрылась. Бессмысленно было искать ее в ущелье, заросшем густым кустарником. Он побрел обратно к хижине с намерением найти какую-нибудь другую женщину. Но хижина была пуста. Никого. Ни детей, ни старухи, ни этого дурака Симу... Увидев в углу кувшин, он ударил по нему ногой. Кувшин перевернулся, полилась вода. Тогда он принялся швырять и колотить все, что попадало под руку. Потом вышел под навес и перебил там всю посуду. Остатки чичи ручьями растекались по земле. Он почувствовал страшную усталость и сел отдохнуть среди липких луж. Ему захо­телось пить, но всю чичу он расплескал, воды тоже не осталось. Хозяин с трудом взобрался в седло и, огрев коня так, что тот заплясал на месте, поскакал домой.

Ньу Исику прямо озверел от ярости. Какая-то грязная индианка посмеялась над ним, над своим всемогущим господином, — вместо чичи прислала ему кувшин кхеты, будто он ребенок. Ладно, он ей покажет, какой он ребенок. Она еще не раз вспомнит о своей шутке.

Не прошло и недели с этого злополучного дня, как один из хилякатов заметил овечку из отары Митмаяны, спокойно пощипывавшую овес на краю помещичьего поля. Через несколько минут хилякаты уже гнали всю отару в имение. Сиса и Пилуку в слезах прибежали к матери с этой страшной вестью. Митмаяна побледнела. Сначала она накинулась на провинившихся детей, а потом рас­плакалась. Она боялась показаться на глаза хозяину и попросила маму Катиру пойти в асьенду и упасть в ноги ньу Исику, чтобы он вернул овец, но старуха лежала в постели, охала и жаловалась на поясницу.

Ньу Исику принял Митмаяну в конторе и был совер­шенно спокоен.

- За потраву отработаешь у меня неделю, — сказал он по-испански, — тогда получишь своих овец.

Возражать хозяину не полагалось. Индианка опу­стила глаза в знак повиновения. Первый день она прово­зилась на кухне, стараясь приготовить блюда повкуснее и смягчить сурового ньу Исику. Она сама подавала ему. Он поел с удовольствием и похвалил Вайру, сказав, что она готовит лучше Робусты. После ужина хиляката тата Ансельмо отвел женщину в летнюю спальню молодого хозяина и запер ее там. Вайра хорошо знала, что это значит. Так просто сюда женщин не запирали. Посте­пенно, однако, Митмаяна успокоилась. Не впервой ей приходилось защищать себя. Время тянулось мед­ленно. Вот пропели петухи. Застрекотали цикады, послы­шалось томное кваканье лягушек. Потом жалобно за­блеяли голодные овцы. Ее овцы. У Митмаяны от жа­лости сжалось сердце. Потом все смолкло. Только цикады гремели, не умолкая... Было уже поздно. В груди Вайры затеплилась надежда, что хозяин не придет. Щелкнул замок. Дверь открылась и захлопнулась. Мит­маяна слышала его прерывистое дыхание. Чиркнула и зажглась спичка. Она увидела молодого хозяина. Бросив спичку, он налетел на Митмаяну. Но не тут-то было. Она не такая, как другие митани. Она боролась.

Темнота помогала ей. Она была сильна и ловка, а он еще очень молод. Она вырвалась и не дыша притаилась у другой стены. Он зажег вторую спичку, и снова завязалась молчаливая отчаянная борьба. Вайра опять вы­рвалась. Он понял, что в темноте с ней не справиться, и выбежал. Она подумала, что хозяин больше не вернется, но жестоко ошиблась. Он пришел с лампой и кнутом, старым знакомым Вайры. Сильный удар ожег ее тело, потом удары посыпались один за другим. Вайра не про­ронила ни звука, только закрыла лицо руками, как в дет­стве, когда ее избивала донья Элота. Вот кнут обвился вокруг ее руки, и она, не понимая, что делает, схватила его. Напрасно ньу Исику дергал за рукоятку, Митма­яна не выпускала кнута. Он тянул его к себе, она к себе. Неожиданно ньу Исику выпустил кнут, и Вайра, поте­ряв равновесие, упала. Он кинулся к ней. Лежа, она не могла сопротивляться с прежним упорством, молодой хозяин яростно сдавил ее нежную шею. Женщина на­чала задыхаться, силы оставили ее...

Целую неделю промучилась Митмаяна в господском доме. К себе она возвратилась с поредевшей отарой, несколько овец пало от голода. Вечером бедная жен­щина все рассказала Симу. Она горько проплакала всю ночь, но Симу не плакал. Сжимая кулаки, он медленно и глубоко дышал, оцепенев от горя, от сознания соб­ственного бессилия...

А жизнь текла своим чередом. По утрам Симу вместе с другими пеонами шел на работу. Ньу Исику охотился, подстреливая птиц на лету, бил хлыстом недовольных и грудью коня сшибал с ног ленивых. Кончилась посадка картофеля, потом посеяли овес. Пришло время сажать бобы. Только управились с ними, уже пора приниматься за ячмень, а там и за люпин. Кончили сеять люпин — пора начинать уборку ранних культур, а потом и поздние созрели.

Когда идет дождь, солнце не светит. Даже луна от­дыхает, не каждую ночь, она появляется на небе. Но идет ли дождь или сверкает солнце, светит ли луна или черные тучи заволакивают небо, индейцы все равно должны выходить на поля асьенды, должны поливать своим потом чужую землю, наполнять закрома хозяина, оберегать его склады, его сон и покой. Индейцы не знают отдыха, и в награду за это им не дают ничего.

Приближался праздник, который ежегодно устраи­вали хозяева, но на этот раз не могла Митмаяна гото­вить чичу для ньу Исику, на это у нее были весьма веские причины, и она решила сослаться на свое поло­жение. Все в селении знали, что скоро Вайра будет рожать. Хилякате, которого прислали за ней, она пере­числила все свои болезни: мало того, что она на сносях, у нее еще и голова болит, и легкие не в порядке, и желу­док, и почки, и сердце... Она и шагу не может сделать... Хилякату ей удалось убедить, но ньу Исику не был столь легковерным. Он сам явился за ней. Хозяина она убеждала не столько словами, сколько слезами.

- Ты будешь варить чичу, и все тут, — твердо сказал он по-испански. — Иначе нам нечего будет пить. Сама знаешь, что на праздниках мы пьем только твою чичу.

- Пригласите чичеру из города, ньу Исикуй...

- Ну, хватит болтать! Я приехал не для того, чтобы тебя уговаривать, собирайся, поедешь со мной.

- Я не могу, ньу Исикуй... Не могу... Ты же знаешь, раньше я не отказывалась.

- Меня это не касается! — завопил он и полоснул ее хлыстом по лицу.

- Убейте меня, но я не могу! — Вайра вскрикнула и забилась в угол сарая. Двое хилякатов, приехавших е хозяином, соскочили по его знаку с коней и вытащили Митмаяну на середину двора. Они бросили ее на землю и задрали юбки. Не слезая с седла, ньу Исику высек ее кнутом, которому мог позавидовать любой палач. Она молчала. Ни единый стон не сорвался с ее уст.

- Ну, вставай, — сказал наконец ньу Исику. — Мой кнут отделал тебя на славу.

Вайра продолжала молчать и тогда, когда ей связали за спиной руки, но, когда она увидала, что ее обматы­вают лассо, чтобы прикрепить к седлу, она сказала:

- Не тащите меня. Я пойду.

Занятая приготовлением чичи, Вайра не могла даже на ночь возвращаться домой. Встревоженный Симу кру­жил около асьенды. Хозяин даже решил, что он хочет его обокрасть. Ньу Исику распорядился оставить Митмаяну в кухне на все праздники. Даром что ли она была лучшей кухаркой в округе? Лучше Робусты. В летнюю спальню ее больше не запирали, на сей раз ее не для того привели в асьенду. И все же на сердце у Вайры было неспокойно. Правда, над ней не издевались, как тогда, но праздник уже близко, а Сиса без нее не выучит песен для Санто-Эспириту. Ни мама Катира, ни Симу не смогут ей помочь. Кроме того, нарядная льихлья девочки не довязана, и осталось-то совсем немного — да, видно, не придется дочке пощеголять на празднике в новой накидке.