Тогда Кантито прибег к крайней мере: он объявил, что впредь покровителем поместья будет только Сан-Исидро, надеясь, что индейский сброд, получив раз и навсегда единого духовного вождя, прекратит свою ду­рацкую вражду. Но не тут-то было. Сторонники Санто- Эспириту подняли настоящий мятеж. Они ворвались в часовню, набросились на статую хозяйского фаворита и разнесли ее в куски. Изображение Санто-Эспириту они благоговейно доставили на прежнее место. Лишь только весть о кощунственном разрушении статуи святого Исидро распространилась среди его почитателей, объ­ятые жаждой мести, они ринулись к храму противника и успокоились только тогда, когда увидели, что пламя пожирает развалины обиталища Санто-Эспириту. С на­ступлением темноты угомонились борцы за веру. Поистине свет еще не видел столь обильных жертвоприно­шений и таких страшных кровопролитий.

Доктор Кантито сообщил о разрушении храма во время обеда. Рут-Исела, оскорбленная в своих религиоз­ных чувствах, зарыдала в голос. Артюр-Рэмбо выска­зался за отмену церковных праздников.

Самое благоразумное предложение, как всегда, внесла Марсель Атала. День святого духа и день святого Исидро празднуются почти одновременно, так почему бы не празд­новать их вместе? Тогда эти дикари убедятся, что их по­кровителям в один и тот же день воздаются равные почести, и, несомненно, успокоятся. Для начала восста­новили статуи святых, разумеется, за счет разрушителей. Через некоторое время святых, как двух лучших друзей, несли во главе праздничного шествия, и распрям был положен конец.

Как раз в те дни Данте-Исидро приговорили к ссылке — решение, поистине достойное того, чтобы войти в анналы боливийского правосудия. Весть о прибытии младшего сына хозяина вызвала бурю радости среди пеонов. Они давно мечтали, чтобы кто-нибудь из господ­ской семьи постоянно жил в имении и мог бы собствен­ными глазами видеть, что там творится. Прежде, когда пеоны отправлялись в город с какой-нибудь жалобой, у доктора Кантито не находилось времени принять их, а если они и добирались до хозяина, то слышали полу­шутливый, полувозмущенный ответ:

- Не ходите ко мне с такой ерундой.

Другое дело теперь — приезжает ньу[133] [133] Исику.

Не многие могли похвастать знакомством с молодым хозяином. Тот, кто побывал в услужении у хозяев или сопровождал обозы с продуктами, видел его мельком. Крестьяне не хотели ничего выдумывать, но, может быть, именно поэтому в их воображении хозяйский сын рисо­вался добрым и великодушным, наделенным необыкно­венными достоинствами и в то же время неумолимым и решительным. Наивные индейцы заранее представляли себе, как молодой хозяин, услышав об их муках, о же­стокости и несправедливости управляющего, в гневе под­нимет хлыст и под его ударами ненасытный злодей сразу поникнет и с плачем станет молить о пощаде. Он еще узнает, как издеваться над пеонами, как грабить их, как насиловать их жен и дочерей.

В обоих селениях не было ни одной хижины, где бы не ждали молодого хозяина, где бы не готовили ему подарков. В день его приезда все индейцы, кроме боль­ных и дряхлых стариков, с подарками в руках собрались у господского дома и двинулись по дороге навстречу сыну хозяина. Они не успели уйти далеко, когда услы­шали колокольный звон. Индейцы сразу узнали голос своей церкви, возвещавшей о прибытии молодого госпо­дина. Видно, он приехал другим путем.

Запыленная толпа стала умолять управляющего, чтобы он попросил ньу Исику выйти. Тот вскоре по­явился, дал хилякатам[134] [134] поцеловать руку, принял от них подарки и, зевнув, скрылся в доме. Опечаленные индейцы сложили к ногам управляющего кур, корзины с яйцами и ягнят — словом, все дары, которые они припасли к приезду хозяина.

Ньу Исику прибыл в ссылку, до зубов вооруженный напутствиями и наставлениями, но не привез с собой ни ножа, ни пистолета. Отец был неумолим. Он не позволил сыну взять даже перочинный ножик или увлекательный полицейский роман из только что выпущенных серий, зато снабдил его книгами Вихиля, Мардена и других подобных авторов. Данте-Исидро свалил эти опусы в одну кучу в чулане и целыми днями лазал по самым глубоким ущельям, взбирался на самые высокие утесы. Вскоре он подружился с дождями, солнцем и ветрами, стал выносливее, но в то же время еще жестче и грубее. Дикая красота гор обогатила его фантазию. В каждой скале он видел спящего циклопа, а в бесформенных, на­громожденных друг на друга обломках — воинов, ока­меневших по воле волшебника. Тогда он воображал себя титаном, вступающим в бой со злыми силами. Он про­буждал циклопов, они вскакивали на коней и мчались сражаться. Данте-Исидро вспоминал прочитанные ле­генды, перед его взором разыгрывались сказочные битвы, и он сам, оседлав оживший и превратившийся в горячего коня камень, скакал впереди своего верного войска.

Управляющего и пеонов он считал людьми совсем другого, жалкого мира. Эти нищие духом пигмеи, как трава, стелются по земле, они не могут подняться на высокие скалы, и он не желает их видеть. Он здесь один, совсем один, как гордый орел, среди неприступных седых гор. И когда, карабкаясь по вершинам, он до­бирался до линии вечных снегов, он чувствовал себя владыкой безбрежного простора, царем природы.

Он сражался один на один со злыми духами, брал их в плен, и они беспрекословно исполняли малейший его каприз. Потом он спускался в долину, и здесь начи­нались захватывающие приключения. Выступали на сцену неуловимые преступники и опытные сыщики. Ин­дейцы для таких похождений не подходили. Не подхо­дил и управляющий. Они были просто идиотами, они и не догадывались, что на свете существуют необыкновенно смелые люди, о которых он столько читал, которым по­свящались целые фильмы. Разве может индеец превра­титься в гангстера с внешностью миллионера, проникнуть в дом банкира и вскрыть там несгораемый шкаф? Разве захочется такому герою, как ньу Исику, похитить даже самую молоденькую и хорошенькую индианку и сделать ее своей наложницей? Нет, он грубо схватит ее, бро­сит на седло и поскачет в далекую Калифорнию.

Так в битвах с гигантами и в увлекательных похож­дениях проходило время. Юному Данте-Исидро оно представлялось тоскливой сменой дней и ночей.

С поразительной настойчивостью в одно и то же время на том же самом небе появлялись те же звезды и то же солнце. Только изредка эту монотонность нарушал короткий ливень, выводивший из берегов скуки затерян­ный в бесконечных просторах клочок земли. Вскоре от­важные герои и хитрые сыщики приелись юноше, его фантазия зашла в тупик, ничего нового он не мог изо­брести.

Герои совершали те же подвиги, а злодеи те же пре­ступления, да и для себя он уже был не в состоянии придумывать новые развлечения. Данте-Исидро устал от этого однообразия, часто зевал, мог спать мертвым сном в любое время суток.

Вот если бы у него была винтовка или пистолет! Он бы позабавился охотой. В горах он часто видел вигоней[135][135], издалека чуявших его приближение и зорко на­блюдавших за каждым его шагом. Миг — и они бесследно исчезали среди скал. Много попадалось и вискачей, они резвились, согретые утренним солнцем, и при малейшем шорохе скрывались в своих норках. Но обидней всего бывало, когда стая куропаток тяжело взлетала прямо из-под ног и удалялась, оглушительно хлопая крыльями.

Дали бы ему хотя бы ружье! Но об этом не могло быть и речи. Еще в день приезда Данте-Исидро заме­тил, что, из кобуры управляющего торчит рукоятка пре­восходного револьвера, а в углу его комнаты красуется новехонькое ружье. Однако уже на следующее утро и револьвер и ружье исчезли, словно их и не бывало, управляющий наотрез отказался сказать, где они. На­прасно ему в этой дыре не давали оружия. Ну, кого он станет здесь убивать? Управляющего или, может, индейцев? Подумаешь, как интересно! Он лучше будет охотиться. Вот зачем ему нужно ружье.

От скуки Данте-Исидро часами спал где-нибудь в тени гор, поэтому ночью его мучила бессонница. Он не смыкал глаз до рассвета, а утром забывался в тяжелом сне без сновидений. Просыпался очень поздно в мрач­ном настроении и, когда обходил поместье, срывал злобу на ком придется. Чаще всего его можно было видеть на птичьем дворе. Управляющий увлекался петушиными боями и разводил бойцовых петухов. У него была целая коллекция этих забияк, за которыми он тщательно уха­живал, оттачивал им шпоры, подстригал перья на шее, для тренировки стравливал, друг с другом, кормил по расписанию и держал в разных загонах, чтобы они не передрались. Несколько раз в году, отобрав самых зади­ристых и сильных, управляющий отвозил их в город и выпускал на боях, всегда выигрывая крупные пари. В остальное время горластые бойцы, лишенные возмож­ности сцепиться, оглашали поместье непрерывными воин­ственными криками.

Скотный двор находился за господским домом. Док­тор Кантито закупал породистых коров и быков целыми партиями на ярмарках в Ла-Пасе. Стадо насчитывало около ста коров и шесть производителей. Данте-Исидро обычно приходил на скотный двор, когда доили коров, его забавляла борьба между телятами и пеонами, кото­рая завязывалась в это время. Телята рвались к мате­ринскому вымени, а пеоны отталкивали их.

- Вот проклятые! — ругались пеоны, шлепая телят по влажным мордочкам.

- My-y-y — жалобно мычали в ответ малыши.

А глупые коровы равнодушно взирали на муки своих детей.

Как-то управляющий с озабоченным видом задер­жался у одного стойла. Он испытующе оглядел корову со всех сторон.

- Еще вчера я заметил, — проговорил он, не сводя глаз с коровы, — что она готова, Тапачаки! — позвал управляющий.

Индеец подбежал к нему.

- Не видишь, что ей бык нужен? Зачем только вас здесь держат? Не могу же я разрываться на части, чтобы за всем усмотреть!

Хотя виденное на скотном дворе не заинтересовало юношу, но сохранилось в каком-то уголке памяти и на­стойчиво стучало в двери сознания Данте-Исидро. Его стали тревожить непонятные сны.

Вскоре произошел случай, поразивший Данте-Исидро. Было уже за полночь, но ему не спалось. Неожиданно тишину погруженного в сон дома прорезал женский крик. Он прозвучал опять и опять. Данте-Исидро вско­чил. Что такое? Может быть, это начало какого-нибудь необычайного приключения? Юноша выбежал в коридор. Вопли, сопровождавшиеся бормотанием и не­внятными проклятиями, доносились из кухни. Он бро­сился туда, забыв обо всех полицейских романах, но споткнулся и упал. Пока он поднимался, дверь кухни скрипнула, чья-то тень мелькнула и растворилась в тем­ноте. Из кухни все еще раздавался приглушенный жен­ский плач. Данте-Исидро чиркнул спичкой и увидел митани[136] [136].

- В чем дело? — спросил он.

- Твой управляющий, ниньуй, хотел меня изнаси­ловать...

— Вот гнусная тварь! Я покажу этой жирной свинье!..

Задыхаясь от бешенства, Данте-Исидро вернулся к себе. Он так и не заснул в ту ночь, ожидая утра, чтобы расправиться с негодяем. Едва рассвело, как Данте-Исидро уже был на ногах.

- Что ты делал ночью на кухне, сволочь? — грозно спросил он управляющего.

- Кто, сеньоритой? Я? На кухне? Я с вечера не выходил из дому. Вот и жена может подтвердить...

- Ты врешь!

- Я не вру, ньу Исикуй! Клянусь всеми святыми! Пусть я умру на этом месте!

Данте-Исидро приказал позвать митани. Она пришла, дрожа от страха, низко опустив голову. Управляющий, не мигая, уставился на нее своими зелеными кошачьими глазами. На все вопросы молодого хозяина служанка отвечала молчанием. Тогда он решил привести ее в чув­ство и залепил ей пощечину.

— Это был не он, ниньуй... — пролепетала она,

- Почему же вчера ты говорила, что он?

- Я ошиблась, ниньуй...

— Вот видите, ньу Исикуй, — вставил управляю­щий. — Эти грязные индейцы всегда рады оклеветать меня.

Чтобы немного успокоиться, Данте-Исидро отправился в горы. Он карабкался на высокую вершину, пока не выбился из сил. Каменные гиганты безмолвно об­ступили юношу. Но крик женщины не замолкал в его ушах. Конечно, он свалял дурака. Надо было неслышно подкрасться к двери в кухню, тогда бы он поймал эту скотину на месте преступления... Тогда бы он от него не ушел...

Стоял ясный весенний день. Горный воздух, как вино, ударял в голову, и Данте-Исидро чувствовал, что где-то в тайниках его существа растет непонятное и мучитель­ное желание. Оно звало его куда-то, куда-то неудержимо влекло. Он уже не был мальчишкой и понимал, что ему нужна женщина, но здесь, в этой глуши, куда его за­гнали, их не было, ибо грязных индианок он не считал за женщин. Они не волновали его. Ах, если бы его от­пустили в город хотя бы на неделю.

Бежали дни, желание росло, становилось все неот­ступнее, юноша уже ни о чем другом не мог думать. Он мечтал о женщинах, о роскошных красавицах, герои­нях голливудских фильмов и детективных романов. Воображение рисовало запутанные любовные похождения с этими красавицами, где главная роль всегда принад­лежала ему. Однако вскоре он убедился, что его позна­ния об отношениях между мужчиной и женщиной весьма поверхностны. Правда, ему приходилось кое-что наблю­дать, но он был лишь зрителем и еще не испытал ощущения, которое дает обладание женщиной. Он сго­рал от любопытства, неумолимо толкавшего его к жен­щине. Но вот проклятье! В этой глуши и женщин-то нет, разве только жена управляющего. А индианки? Он тут же отбрасывал эту мысль. Он принадлежал к дру­гому, цивилизованному миру, в жилах его текла благо­родная кровь, у него были иные привычки. Родителя твердили ему об этом буквально с колыбели. Однако его мучения становились непереносимыми, и инстинкт побе­дил наставления родителей. В конце концов жена управ­ляющего не так уж дурна, хотя и толстовата. Она была беременна, но когда проходила мимо юноши, тот, каза­лось, слышал молчаливый призыв ее тела. Данте-Исидро стал чаще попадаться ей на глаза. С утра, едва ее муж уезжал на поля, и до вечера он не отходил от нее. Он, не умолкая, болтал о ковбоях и сыщиках, рассказывал о необыкновенных приключениях. Но как только пере­ходил к действиям, наталкивался на полное непонимание и испуг.