Начало этой главы было опубликовано в Schilthuizen (2013) на нидерландском языке и в немного другом виде.

Я обошел все пыльные дорожки в Саду растений и все залы Национального музея естествознания. Пролистал брошюру «Статуи Сада растений» в музейной книжной лавке. Поразглядывал цветные кружочки с цифрами на картах у входа в знаменитый парижский ботанический сад. На картах я нашел стрелки, указывающие на статуи великих французских натуралистов Ламарка и Бюффона, а брошюра подсказала мне, как найти по меньшей мере двадцать пять других бюстов. Увы, среди них не оказалось памятника энтомологу Рене Жаннелю, который я ищу вот уже два часа[40].

Я в третий раз перехожу улицу Бюффона и продолжаю бродить между расставленными как попало зданиями XIX и начала XX веков, многим из которых не помешала бы реставрация. Это зоологические и геологические лаборатории при музее – вместе они образуют целую деревушку. Охранник в будке у главных ворот, который уже начал косо на меня поглядывать, отвечает на мой резонный вопрос, что никаких статуй здесь не припомнит. По счастливой случайности к нам как раз подходит второй охранник и всё слышит.

– Статую ищете? Была тут одна в углу, в самом конце тупика. Вон там, за синим грузовичком!

Наконец-то мои поиски увенчались успехом! За грузовиком прячется запущенный участок территории энтомологического отдела. На землю свалены груды кирпичей, рядом с небольшим сарайчиком ютятся машины. Среди них, чуть приподнимаясь над разросшимися сорняками, стоит бюст импозантного господина с внушительными усами, к которому прислонили несколько деревянных поддонов. Музей получил его в подарок от румынских властей после смерти доктора Рене Жаннеля (1879–1965) за его «неоценимый вклад в энтомологию, биоспелеологию, зоогеографию и изучение эволюции».

Судя по фотографиям, в жизни Жаннель выглядел приветливее и ухоженнее, чем его бюст. Вероятно, скульптор проникся идеями социального реализма и изобразил ученого по подобию знаменитых революционеров – чересчур мрачным, с чертовщинкой во взгляде. Но даже если махнуть на это рукой, придется признать, что и бюст, и сам ученый заслуживают большего, чем прозябать в этом всеми забытом уголке музейного сада. Все-таки Жаннель был не только великим энтомологом, но и одним из отцов-основателей науки о гениталиях.

Жаннель рос в семье военного врача французской армии. Казалось, сама судьба велела ему идти по стопам отца, но на учебе в Тулузе, у подножья Пиренейских гор, он увлекся спелеологией – и карьера в медицине, которую ему пророчили, закончилась, не успев начаться. На юге Франции немало древних известняковых пещер, в чьей темной, влажной, холодной и скудной на пищу среде обитают удивительные формы жизни. Их-то Жаннель и начал с неподдельным интересом изучать – сначала на досуге, потом всё серьезнее. На своих вылазках в пещеру Оксибар он открыл два неизвестных ранее вида пещерных жуков. Признанный эксперт в области энтомологии, опубликовавший по просьбе Жаннеля статью о находке, назвал оба вида в его честь: Bathysciella jeanneli и Aphaenops jeanneli[41]. Тогда грезы Жаннеля-старшего об успехах сына на врачебном поприще рассеялись окончательно: Рене видел себя натуралистом.

В 1905 году Жаннель познакомился с молодым румынским биологом Эмилем Раковицэ, который тоже любил лазать по пещерам. Их вкладом в биоспелеологию, а заодно и делом всей жизни, стало исследование эволюции «троглобитов»[42] – причудливых существ, которые настолько хорошо приспособились к пещерной среде, что уже не смогли бы жить под открытым небом. Эти двое натуралистов и сами стали своего рода «троглодитами»[43]: в гулких подземных сводах они проводили больше времени, чем в подлунном мире. Только за первые семнадцать лет дружбы они вместе обошли четырнадцать сотен пещер Южной Европы и Северной Африки. За годы вылазок они не только описали великое множество пещер и их обитателей, но и нашли не один выдающийся образец наскальной живописи. Позднее Раковицэ вернулся на родину и по поручению правительства основал в городе Клуж биоспелеологический институт. До 1927 года Жаннель работал там заместителем директора – отсюда и бюст. Затем он вернулся в Париж и занял в вышеупомянутом музее должность профессора энтомологического отделения, а позже возглавил весь музей[44].

Впрочем, даже став директором, Жаннель оставался в первую очередь трудолюбивым таксономистом. Порой, работая над очередной задачей, он не выходил из своего кабинета по нескольку дней. Уже к 1911 году, когда он защитил 641-страничную докторскую диссертацию с 657 иллюстрациями, посвященную пещерным жукам-гладкотелкам из группы Leptodirini[45], у него на счету было больше тридцати научных статей. Потом Жаннель добавил к этому еще пять сотен публикаций, прежде чем отошел от дел. Итого из-под его пера вышло более двадцати тысяч страниц, на которых описывались в основном обитатели пещер. Эти страницы сопровождались иллюстрациями, каждую из которых Жаннель рисовал от руки.

Пещерные жуки, которых изучал Жаннель, появились очень давно: их последний наземный предок обитал на территории современного Средиземноморья десятки миллионов лет назад. Они селились в пустотах, выточенных в камне грунтовыми водами и подземными реками, а потом неспешно приспосабливались к уникальной пещерной среде. На первый взгляд они мало чем отличаются друг от друга: все как один бледные и длинноногие, с тонкими усиками, компенсирующими отсутствие глаз и крыльев, и с раздутым брюшком – туда упакован длинный кишечник, который позволяет извлечь как можно больше питательных веществ из найденных в пещере жалких крох пищи. Однако Жаннель и его коллеги установили, что эти жуки делятся на тысячи разных видов, причем многие из них встречаются только в одной системе пещер: они эволюционировали в изоляции от сородичей, живущих в пещерах по соседству. Глядя со стороны, ни за что не скажешь, что все эти внешне похожие друг на друга подземные обитатели относятся к разным видам. Подсказка кроется в их внутреннем строении – а точнее, в гениталиях.

У этих гладкотелок, как и у многих других жуков, на пенисе с обеих сторон имеются так называемые парамеры – симметричные кнутообразные выросты, на кончиках которых торчит по паре щетинок. Сам пенис полый, а внутри него находится мягкий смятый мешочек, который при спаривании надувается и выпячивается через два прикрытых складкой отверстия с нижней стороны органа. Полностью надутый мешочек на ощупь оказывается не таким уж мягким: на нем можно наблюдать целые ряды зубцов, гребней покрупнее, а иногда даже несколько длинных и острых шипов. На что жукам-самцам такая внушительная структура, Жаннель не интересовался (зато полюбопытствуем мы с вами в седьмой главе). Вместо этого он во всех подробностях описал внешний вид парамер и щетинок на их кончиках, форму и изгиб пенисов, а больше всего внимания уделил тому, как именно на внутреннем мешочке расположены ряды шипов и всевозможных иных наростов. Оказалось, что эти наросты вкупе с другими чертами образуют сотни разных сочетаний, а сколько сочетаний, столько и видов.

Кроме того, Жаннель выяснил, что именно по устройству гениталий самца можно сказать, относятся ли насекомые к отдельному виду. Он стал первым ученым, который начал группировать виды в семейства, ориентируясь только на внешний вид мужских гениталий.

Жучиные пенисы стали для Жаннеля хлебом насущным. Открыв для себя их безграничный потенциал, он начал поручать студентам соответствующие задания: препарировать, описывать и классифицировать пенисы жуков и других насекомых. Однажды, к его удивлению, студентка разрыдалась и упрекнула его, что тот требует от дамы решительно невозможного. Жаннель, спеша успокоить девушку, заверил ее, что никакие пенисы ей как раз изучать не придется: половой орган самцов насекомых вернее называть термином «эдеагус» (от древнегреческого αἰδοῖα – «гениталии»[46]), а такие неблагопристойные слова, как «пенис», «фаллос» и «препуций», применимы в первую очередь по отношению к позвоночным животным, таким как мы[47].

КАКИЕ БЫВАЮТ ПРИЧИННЫЕ МЕСТА

Поскольку распознавать виды животных по эдеагусу таксономисты начала XX века еще не привыкли, Жаннель после публикации своего открытия стал без преувеличения законодателем мод. Один из его предшественников, эксперт по палеонтологии позвоночных Жорж Кювье, любил повторять: «Покажи мне свои зубы, и я скажу, кто ты». Жаннель мог бы сказать то же самое, но уже не про зубы. Ближе к концу своей научной деятельности, в 1955 году, он опубликовал свои 155-страничные мемуары под названием L’Édéage («эдеагус» на французский лад), которые посвятил всем тем откровениям, которые открыл ему этот чудный орган[48]. Современные же биологи активно пользуются гениталиями самцов и самок как удобной шпаргалкой по распознаванию внешне похожих видов – или, напротив, подтверждают с их помощью принадлежность животного к виду, в рамках которого попадаются особи самых разных цветов и размеров.

Хороший пример тому – шмели. Глядя на то, как эти пухлые мохнатые бочонки в пестрых костюмчиках вперевалочку облетают один цветок за другим, можно подумать, что определить их вид по черным, желтым и рыжим полоскам проще простого – достаточно лишь свериться с определителем. К сожалению, на самом деле этот вопрос намного заковыристее. В Кашмире шмели каждого из трех десятков местных видов укутаны в черную меховую шубку с полосами желтых, оранжевых и рыжих оттенков, а значит, цвет шмеля там мало что о нем говорит. Знатоки по части шмелей, пожалуй, разглядят еле уловимые межвидовые отличия в форме ротового аппарата и усиков, а еще обратят внимание на узор, который образуют на шмелиной голове крохотные ямки и морщинки. Однако, чтобы узнать вид шмеля наверняка, нужно поймать самца, извлечь его пенис и сравнить его форму с изображениями пенисов всех тридцати кашмирских видов шмеля, каждый из которых выглядит по-своему. То же касается и двадцати четырех видов, встречающихся в Британии, и более четырех десятков североамериканских шмелей[49].

До сих пор я приводил в основном примеры из энтомологии, но не думайте, что великое разнообразие гениталий присуще одним только букашкам. Не менее внушительный ассортимент отмечается у самых разных животных вплоть до млекопитающих – да вот хотя бы у двух десятков видов прыгунчиков. Эти насекомоядные зверьки, обитающие на всей территории Африки, бывают самых разных размеров – одни с мышь, другие с опоссума. Если не приглядываться к сравнительно длинным ногам, вытянутым носикам и меху, который бывает ярким или пестрым, прыгунчики напоминают землероек. Раньше считалось, что они родственники, но анализ ДНК показал, что прыгунчики входят в надотряд афротериев – древнюю группу млекопитающих, преимущественно африканских. К афротериям также относятся, среди прочих, трубкозубы, златокроты, тенреки, даманы, ламантины и слоны.

Прыгунчики могут похвастаться не только забавными «хоботами», в которые превратились их носы, но и весьма любопытными гениталиями. У самок как таковое отсутствует влагалище – вход в их матку находится прямо снаружи. Более того, они единственные млекопитающие, не считая приматов и летучих мышей, у которых есть менструальный цикл. У самцов же яички и большая часть пениса спрятаны в животе, но это еще не самое интересное. Пенис у прыгунчика невероятно длинный – с половину длины тела. Он пролегает вдоль внутренней стенки живота и идет вперед, начиная почти от основания хвоста, а чуть не дойдя до грудины, резко разворачивается и высовывается из брюшка вниз и назад. Когда пенис переходит в эрегированное состояние, мышцы под кожей направляют его наружную часть вперед, и тогда, если смотреть сбоку, весь пенис целиком образует зигзаг.

Если проследовать по пенису зверька от самого основания до того места, где он высовывается из пушистого брюшка, можно убедиться, что у всех прыгунчиков он устроен примерно одинаково – за исключением наружной части. В выпуске Journal of Zoology за ноябрь 1995 года опубликована статья Питера Вуделла, где он – только не смейтесь – подробно и обстоятельно рассказывает о кончиках прыгунчиковых пенисов. К примеру, у золотоспинной хоботковой собачки (Rhynchocyon chrysopygus), живущей в Кении, это ложечка, по которой проходит ряд шипиков. У четырехпалого прыгунчика (Petrodromus tetradactylus) из Юго-Восточной Африки кончик пениса похож на трезубец – острый и с двумя вытянутыми «ушками» по обе стороны. У короткоухого прыгунчика (Macroscelides proboscideus), обитающего в Южной Африке, он немного распухший и с воротничком. А у длинноухих прыгунчиков (род Elephantulus) на самом кончике пениса имеется замысловатое утолщение: в зависимости от вида это может быть блюдце, бумеранг, цветочек или сердечко[50].

Я мог бы продолжить, но отложу перечисление на потом. Пока что поверьте на слово, что похожим образом дела обстоят и у многих других животных.

Самые заметные различия между видами кроются не в клювах и не в кишечниках, не в головном мозге и не в почках, а в гениталиях – это почти что закон природы[51].

Так устроены не только пещерные жуки, шмели и прыгунчики, но и онихофоры, слизни, нематоды, водные кольчатые черви, наземные планарии, тромбидиформные клещи, пауки-сенокосцы и просто сенокосцы[52], жуки водобродки и стафилиниды, равнокрылые стрекозы, горностаевые моли, плодовые мушки, мухи-журчалки, наездники, рыбки гуппи, акулы и скаты, копытные млекопитающие, приматы… и многие-многие другие.

Таксономисты прекрасно понимают, как им повезло, и не устают благодарить судьбу за то, что к этому бесконечному изобилию форм и размеров они прикасаются первыми. Для них препарировать гениталии особей неизученных ранее видов – все равно что снимать обертку с новогодних подарков. Им неоткуда знать заранее, какие удивительные формы готовит для них очередной новый образец, и они аккуратнейшим образом разделывают его под микроскопом, тихонько повизгивая от восторга. Еще впечатлительным юнцом я часто посещал собрания Нидерландского энтомологического общества (проводились они в той самой аудитории с оленьими рогами, которая была описана в начале книги). Первый семинар, на котором я побывал, вел знаменитый русский специалист по мотылькам – дряхлый дедушка с юношеским задором[53]. Едва сдерживая восторг, он рассказал собравшимся, что недавно закончил изучать целую коробку крохотных, насаженных на булавку насекомых, найденных в далеком уголке Азии, куда прежде не ступала нога человека. Там было открыто множество новых для науки видов, и их гениталии довели нашего энтомолога до экстаза. Он показывал нам слайд за слайдом, на которых были изображены разнообразные хитиновые кусочки с волосками и шипиками, и экзальтированно повторял: «Такого! Мир! Никогда! Еще! Не видел!»

Чтобы пролить свет на таинственную красоту гениталий, их пленительные скрытые смыслы и бесконечное многообразие неизведанных форм, нужна не только наука, но и искусство. Мария Фернанда Кардосо из Колумбии блестяще объединила одно с другим в своем проекте «Музей копулятивных органов». За свою карьеру художница смастерила множество удивительных скульптур из костей, высушенных рептилий, крыльев бабочек и прочих животных и растительных материалов. На пятьдесят вторую Венецианскую биеннале, где Кардосо представляла Колумбию, она привезла крупную инсталляцию, целиком изготовленную из сухих морских звезд. Мировую славу ей в 1990-х принес «Блошиный цирк Кардосо» – художественная интерпретация циркового представления XIX века.

Собирая информацию для цирка, Кардосо наткнулась на удивительную статью с картинками, где рассказывалось о замысловатом строении и внушительном размере блошиных гениталий. Разделавшись с проектом, она решила выяснить, «есть ли на свете другие членистоногие, которых так щедро одарила природа». Вскоре она переехала в Сидней и провела целое лето в библиотеке Австралийского музея. Там она довольно быстро нашла книгу Билла Эберхарда «Половой отбор и гениталии животных» – и идея для следующего проекта пришла сама собой. Заручившись помощью энтомологов, 3D-модельеров и специалистов по работе с электронными микроскопами, Кардосо выпустила целые серии скульптур и не только: стеклянные сперматофоры ложноскорпионов, литые бронзовые пенисы стрекоз и крупномасштабные детальные изображения гениталий улиток.

Самые выразительные и вызывающие работы Кардосо – это пенисы сенокосцев девяти разных видов с Тасмании. Она создала на основе электронных микроснимков трехмерные компьютерные модели, которые затем распечатала на 3D-принтере в молочно-белом пластике. Вот что говорила об этой серии директор Австралийского музея современного искусства Элизабет Энн Макгрегор: «Благодаря вытянутым стеклянным куполам, напоминающим презервативы, с первого взгляда становится ясно, что перед вами пенисы. Но стоит лишь присмотреться – и вы увидите, как сильно эти органы похожи на прекрасные экзотические цветы»[54].

КАК КЛЮЧИК К ЗАМКУ

Глядя на весь этот генитальный бурлеск, не грех задаться вопросом: чем объяснить столь значительную межвидовую разницу в органах, нужных для одного и того же нехитрого дела? С зубами, как подчеркивал в свое время Кювье, всё логично: каждому виду нужен свой набор зубов, соответствующий пище, которой животные питаются. Но зачем им такие разные половые органы? На протяжении многих лет биологи, самодовольно откинувшись на спинки стульев, уверенно заявляли: уж мы-то знаем зачем! Еще в XIX веке, задолго до Жаннеля, натуралист Филип Генри Госсе писал: «Если передо мною положат несколько затейливых ключиков, ни один из которых не похож на другой, то я смогу со всей уверенностью утверждать, что каждый из них подходит к своему замку – и больше ни к какому»[55].

Иначе говоря, гипотеза о ключе и замке гласит: уникальные сочетания пениса и влагалища нужны животным для того, чтобы успешно спариваться только с представителями своего вида и не допускать межвидового спаривания. Если самец вопреки всему попытается совокупиться с самкой другого вида, это будет всё равно что вставлять ключ не в свой замок: в худшем случае пенис не влезет во влагалище, в лучшем – ощущения будут не те. Такое объяснение интуитивно понятно, эстетически приятно и абсолютно логично. Рожденное от межвидового спаривания потомство, как правило, стерильно (вспомните тех же мулов), обладает слабым здоровьем и плохо приспособлено к окружающей среде. Само собой, эволюция должна была постараться, чтобы эти бедолаги не рождались вовсе – это раз. Благодаря системе ключей, подходящих только к определенным замкам, животные не тратят драгоценное время и, что еще важнее, половые клетки на представителей другого вида – это два. И, наконец, близкородственные виды часто живут бок о бок друг с другом, так что риск подобных непростительных ошибок в природе достаточно велик – это три[56].

Третий пункт легко подтвердят падальщики. Если вы, как эколог Петр Кочарек, отправитесь в любой из лесов Чехии и, зажав нос, внимательно приглядитесь к жукам, копошащимся в разлагающихся тушах, то обнаружите, что близкородственные виды там обитают вперемешку. На одном и том же куске гниющего мяса Кочарек мог найти до одиннадцати видов гладкотелок Catops, до девяти видов стафилинид Atheta и пять видов мертвоедов Nicrophorus (могильщиков). Все эти жуки, если смотреть со стороны, очень похожи между собой. Все виды Catops, к примеру, достигают 3 мм в длину, у них овальное серое тело, ноги и усики практически неразличимы, пропорции тела одни и те же – зато форма пениса у каждого своя. У Catops tristis он похож на копье, у C. nigrita – на трезубец, у C. morio – на полукруглую стамеску, у C. westi – на раздвоенную вилку, а у C. chrysomeloides – на ложечку. Напрашивается вывод, что спасти жуков от неизбежной путаницы могут только подходящие друг к другу ключи и замки[57].

Рис. 2.1. Такие похожие – и такие разные. У животных, практически одинаковых внешне, гениталии могут заметно друг от друга отличаться, как у этих пяти представителей рода Catops. В природе их пенисы спрятаны внутри тела, так что при наружном осмотре разница между этими жуками почти не заметна.

Вдобавок ко всему перечисленному биологи выяснили, что гениталии самцов и самок действительно полностью друг другу соответствуют. В выпуске журнала Nature за 27 мая 1967 года приматолог Джек Фуден из Музея естествознания имени Филда в Чикаго привел в пример два вида южнокитайских обезьян: макак-резус (Macaca mulatta) и медвежий макак (Macaca arctoides). У макака-резуса влагалище напоминает человеческое, а пенис тупоконечный и с головкой, похожей на шлем. У медвежьего же макака головка пениса похожа на копье: она длинная (до семи сантиметров), плоская и укрепленная изнутри костью. Вход во влагалище самки при этом почти полностью перекрыт свисающим плотным комком ткани. Тонкий пенис самца, пишет Фуден, «идеально приспособлен для проникновения во влагалище самки через узкую щель, куда едва ли пролезет пенис самца Macaca mulatta с короткой и тупой головкой»[58]. Иначе говоря, для этих двух видов спариваться друг с другом – всё равно что загонять квадратный колышек в круглую дырочку.

В пользу гипотезы о ключе и замке говорит множество солидных аргументов, поэтому неудивительно, что за сто с лишним лет никто не усомнился в ней всерьез. Возможно, отчасти дело было еще и в том, что до недавнего времени гениталиями интересовались одни таксономисты. Их дело – тихонько классифицировать и препарировать, рисовать и описывать, а все эти опыты с экспериментами не для них. Тем не менее над гипотезой нет-нет да и проплывала тучка. Еще в 1920-х биологи, изучавшие шмелей, обнаружили, что на всё многообразие шмелиных «ключиков» – о нем вы уже прочли выше – приходится один-единственный «замок». Исследователи долго искали разницу, но тщетно, и в конце концов вынуждены были заключить, что влагалища этих крылатых мохнатиков изнутри устроены совершенно одинаково[59]. Что еще хуже, энтомологи начали с тревожной регулярностью заявлять о любопытных находках: каждая из них представляла собой самца и самку разных видов, в порыве страсти накрепко сцепившихся гениталиями, да так, что не разъединить. Один натуралист из Роттердама как-то раз показал мне целый ящик наколотых на булавку бабочек, в чьих «замках» намертво застрял «ключик» самца другого вида. «Пойманы с поличным», – усмехался он[60].

Но в 1980-х эволюционные биологи наконец присмотрелись к половым органам с должным вниманием, и тогда над гипотезой окончательно сгустились грозовые тучи. С тех пор она медленно, но верно опускается на самое дно научного моря, словно потопленный бурей корабль. Почему же такая простая и привлекательная теория вдруг разонравилась ученым после стольких лет популярности? Ну, во-первых, потому что знающие люди призадумались и поняли, что она далеко не так логична, как хотелось бы. Подумайте и вы: если бы эволюция правда стремилась предотвратить спаривания разных видов, разве стала бы она преграждать путь к осеменению непосредственно при попытке совокупления – под самый конец долгих брачных игр?

Это не единственный аргумент. Помните самок шмелей и их одинаковые влагалища? Стоит применить к ним гипотезу о ключе и замке – и она потерпит фиаско. То же относится и к большинству других животных: у разных видов за редким исключением различаются половые органы самцов, но не самок.

Здесь стоит отметить, что видимая универсальность влагалищ может оказаться не более чем иллюзией. В основе этой иллюзии лежит проблема, к которой мы вернемся еще не раз: строение женских гениталий, увы, изучено намного хуже мужских.

Сексизм, из-за которого изучение мужской репродуктивной системы считается более важным, чем изучение женской, пустил корни и в зоологии.

Кроме того, изучать половые органы самцов банально проще: они, как правило, прочны, хорошо заметны и удобно расположены снаружи. Добраться до них анатомисту не составляет труда, чего нельзя сказать о мягких гениталиях самок, укромно спрятанных между складок, – особенно если речь о наколотых на булавки и высушенных букашках, чьи размеры не превышают нескольких миллиметров. Наше невежество во всем, что касается женских половых органов, обусловлено и социологией, и сложностями препарирования. Если о группе животных сказано, что у их самок «совершенно одинаковые гениталии», дело вполне может быть в том, что ими пока попросту никто не интересовался. Об этом мы еще поговорим подробнее и затронем в том числе человеческие половые органы.

И тем не менее в случаях, когда половые органы самок изучены с той же доскональностью, что и половые органы самцов, ученые сходятся во мнении: у самцов генитальная экстравагантность встречается намного чаще, чем у самок. Кроме того, согласно многим наблюдениям, запретить самцам другого вида спариваться с собой самки не могут.

Ярче всего эти наблюдения подтверждают богомолы рода Ciulfina – красивые относительно некрупные насекомые, обитающие в лесах на северо-востоке Австралии. Их пикантная особенность состоит в том, что гениталии самцов некоторых видов представляют собой точное зеркальное отражение гениталий самцов других видов. Пенис богомола – образец асимметрии. Взглянув на него сзади, вы увидите сложный механизм из спиц, пластин и зубцов. Если наложить на него его же зеркальное отражение, оно никогда с ним не совпадет. Это свойство, присущее всем асимметричным объектам, известно как хиральность (от древнегреческого χειρ – «рука»). Объяснить принцип хиральности проще всего на ладонях: ваша левая ладонь выглядит точно так же, как правая, но при этом они совершенно разные. (К хиральным гениталиям мы вернемся в восьмой главе.)

Итак, допустим, у одних видов Ciulfina пенисы как левая рука, а у других – как правая. Но вот в чем загвоздка: как утверждает эксперт по богомолам Грег Холуэлл из Оклендского университета в Новой Зеландии, влагалища самок симметричны вне зависимости от вида. Наблюдая за спариванием самцов-«правшей» с самками, относящимися к виду «левшей», и наоборот, Холуэлл обнаружил, что никаких проблем с проникновением у них не возникает. Попробуйте открыть замок ключом, который представляет собой зеркальное отражение подходящего ключа, – и убедитесь, что гипотеза о ключе и замке здесь неприменима[61].

Впрочем, само по себе отсутствие «замков» у самок – лишь косвенная улика, указывающая на несостоятельность этой гипотезы. Не исключено, что половые органы самцов – это не механические ключи, а современные электронные ключ-карты. Им не нужно проникать в замысловатые замочные скважины: они просто подают неуловимый для нас, зато ощутимый для самки сенсорный сигнал – и дверь отворяется сама.

Окончательный же приговор гипотезе вынес Билл Эберхард в третьей главе «Полового отбора и гениталий животных». Он не стал искать доказательства тому, что ключ – хоть механический, хоть нет – должен идеально подходить к своему замку, и не взялся утверждать, что этих доказательств не существует. Вместо этого он задумался: в каких случаях внедрять систему с ключом и замком эволюции было бы незачем? В первую очередь на ум приходят животные, которые никак не пересекаются с представителями родственных видов и поэтому точно не привлекут внимания «неправильных» воздыхателей. К ним относятся в том числе пещерные жуки, которых изучал Жаннель, – по одному виду в каждом гроте. Они не покидают своего дома, а значит, случайное рандеву с сородичами из соседней пещеры им не грозит. Еще уместно будет вспомнить архипелаги, где на каждом острове обитает свой эндемичный (то есть нигде больше не встречающийся) вид, который приходится близким родственником другим островным эндемикам. Не будем забывать и о паразитах, которые живут и размножаются только на теле или в организме своего хозяина. Для них хозяин – это личный остров, и знать о родне с других островов им неоткуда.

В научной литературе Эберхард нашел не один десяток таких случаев. Галапагосские хомяки Nesoryzomys, карибские бабочки-нимфалиды Atlantea, субантарктические жуки-водобродки Meropathus, а еще блохи в шерсти гоферов, пухоеды в вороньих перьях, острицы в кишечнике человека и других приматов… Все они ютятся на своих собственных островках и никогда не пересекаются с близкородственными видами, но гениталии у них устроены так же по-разному, как у видов, которые действительно рискуют спариться не с тем партнером. Применять к ним гипотезу о ключе и замке просто глупо. Разве станет моряк, выброшенный на необитаемый остров, запирать дверь своей хижины на засов каждый раз, когда идет по кокосы?

С момента выхода книги Эберхарда аргументов против гипотезы о ключе и замке стало только больше[62], и теперь кажется очевидным, что ответа на интересующий нас вопрос она не дает. В следующей главе мы убедимся, что причуды строения причинных мест, так широко распространенные в природе, объясняются чем-то другим. Но вот парадокс: опровержение этой гипотезы вовсе не означает, что на свете нет животных родственных видов, неспособных спариваться друг с другом из-за слишком разных гениталий. Макаки-резусы и медвежьи макаки – лишь один тому пример.

Интересную ситуацию, где ключ с замком фигурируют во всей красе, представили эволюционные биологи Ёситака Камимура и Хироюки Мицумото из Университета Кэйо в Японии. В 2012 году они выпустили статью о двух видах плодовых мушек, Drosophila santomea и D. yakuba, которые водятся на небольшом африканском вулканическом острове Сан-Томе. На основании пениса самцов D. yakuba находятся два острых шипа, которые при спаривании попадают аккурат в два укрепленных кармашка у входа во влагалище самки. У D. santomea, в свою очередь, нет ни шипов, ни кармашков. Как вы можете себе представить, совокупление самца D. yakuba и самки D. santomea – удовольствие для них обоих сомнительное. Влагалище самки ничем не защищено, так что шипы на пенисе самца ее ранят. У самца тоже есть повод для недовольства: поскольку его пенис не попадает во влагалище должным образом, исторгаемая при эякуляции капелька спермы оказывается снаружи, на задней части тела самки. Она настолько крохотная, что сразу же высыхает и накрепко склеивает незадачливых партнеров. Самцу и самке, которые к тому моменту и без того успели потерять друг к другу интерес, приходится лихорадочно пинаться в попытке разъединиться – и через полчаса у них это даже получается[63].

Есть и другие примеры животных, которые не могут спариваться между собой из-за несовпадающих гениталий, но обосновать с их помощью гипотезу о ключе и замке не выйдет. Дело в том, что в каждом таком случае система ключей и замков развилась явно не с той целью, чтобы предотвратить смешение видов. Всё указывает на то, что невозможность спариваться с родственными видами стала всего лишь побочным эффектом. Скорее всего, эволюция наделила этих животных гениталиями разных форм по каким-то иным причинам – и причины эти, как покажет следующая глава, куда занимательнее любых замков и ключей.