Утром 1 декабря Мириам снова села в тот же автомобиль и отправилась в загородный дом Цукурса неподалеку от города Букайши, полученный им от правительства в качестве награды летчику-спортсмену после перелета в Африку. Благодаря стараниям супруги Цукурса, Мириам спрятали так, что даже дети не знали о ее присутствии. В ответ на вопрос, как это было возможно – спрятаться так, чтобы никто ее не заметил, она ответила, что дом был очень большой, жила она в комнате, о существовании которой никто не ведал. Оттуда Мириам никогда не выходила, еду ей носила жена Цукурса. О переполнявших ее чувствах остается только догадываться – не могла же она не подозревать молодую женщину в связи с собственным мужем.
Так продолжалось около девяти месяцев. Когда находиться в этом положении стало совсем уж невыносимым, Цукурсы представили ее как учителя английского и немецкого языков. Так Мириам стала гувернанткой по имени Мара. Вот каким практичным человеком оказался летчик, переквалифицировавшийся в полицейские. Что, конечно, не отменяет его храбрости, – риск, что на него донесут, был совсем не мал.
Цукурс ни на минуту не отходил от роли, так сказать, первого парня. В течение трех лет оккупации скрывать еврейку, подделывать документы, – он, возможно, ощущал себя ницшеанским сверхчеловеком, которому все сходит с рук. И любовная связь при живой жене – скорее всего, связана не столько с цинизмом, сколько с тем же чувством. Следуя совету Заратустры, он не стыдился своей безнравственности.
В конце 1944 года, незадолго до освобождения Риги, вместе со всем семейством она отправилась в Германию. В это время у нее уже был поддельный паспорт, добытый Цукурсом. Мириам ничего не сказала под протокол, было ли то ее желанием. Возможно, Цукурс, как человек предусмотрительный, увозил «свою еврейку» с тем, чтобы предъявить как своего рода алиби. А может, просто не в силах был с нею расстаться.
Герберт Цукурс с семьей
В течение всей поездки Цукурс носил, по ее словам, «форму гестаповца СС» и снял ее только в Берлине, где его направили на работу на авиационный завод уже в качестве гражданского лица. Мириам пошла работать туда же чернорабочей.
1 апреля 1945 года, в день рождения Мириам, опасаясь, что Берлин будет взят русскими, а не союзниками, Цукурс вывез своих подопечных на Запад, поближе к американцам. В американской зоне его заподозрили было в сотрудничестве с немцами, но Мириам добилась встречи с американским военным комендантом, рассказала о себе и своем спасении, и больше Цукурса не трогали.
Цукурс повез их к французской границе. Передвигались «на машине с прицепом, в котором находилось много вещей из его дома и которые он периодически продавал». Мириам известно, что достать бензин было не просто, но они за несколько недель доехали до Марселя, где поселились в разрушенной гостинице на берегу моря.
На сей раз летчик превратился в лодочника. Стал перевозить пассажиров на лодке-катамаране с ножным приводом. Помогло знание французского. Элла Медалье вспоминает, как в дни ее пребывания в доме на Вальдемара «Цукурс всегда спрашивал, говорит ли кто-нибудь из вновь прибывших по-французски. Узнав однажды, что среди нас есть молодая учительница, жившая когда-то во Франции, он частенько приходил к ней шлифовать французское произношение. Это, однако, не помешало ему позже отправить свою собеседницу на смерть – в яму с остальными». Думаю, выжившая узница гетто несколько преувеличивает роль Цукурса, вряд ли он мог самолично кого-то отправить на смерть, хотя в то время все могло быть.
В Марселе Мириам «продолжала оставаться при Цукурсе». Но ее взяла под свою опеку Ассоциация взаимопомощи евреев-эмигрантов, где ей посоветовали отправиться в Южную Америку. Довольно-таки странный совет, рассказ о котором вновь сеет сомнение в искренности ее показаний – зачем ей было туда ехать. Тем более что к тому моменту Цукурс уже побывал у бразильского консула, после чего продал «катамаран, автомобиль, ковер и другие ценные вещи» и приобрел билеты в Рио-де-Жанейро.
Из протокола вообще многое непонятно. Возможно, люди, ее опрашивавшие, не желали вникать до конца в ее запутанную историю, явно недосказанную. Но Мириам и сама темнила, выгораживая Цукурса. Испытывая чувство вины, чего-то недоговаривала. Не сказала ни слова о том, чем Цукурс занимался после 1941 года. А ведь он не всю войну был завгаром.
Комбат – это уже не завгар. Причем команда Арайса злодействовала на протяжении всей войны. Есть свидетельство еще одного из его сослуживцев, что Цукурс в апреле 1942 года расстреливал советских партизан на станции Насва в Псковской области. 4 августа 1944 года газета Ventas Balss (выходящая по сей день) писала о назначении капитана Цукурса заместителем генерального директора полиции порядка.
В свободное от работы время он писал для оккупационных газет корреспонденции о подвигах латышских частей в боях с Красной армией. Мне рассказывали, что уже в новом тысячелетии его сын привез в Латвию собранную Цукурсом обширную коллекцию вырезок с газетными публикациями его статей и тех, где он упоминался. Тщеславие ему было явно присуще.
… Уже в марте 1946 года Мириам вместе с семейством Цукурса сошла с трапа судна «Мыс Доброй Надежды» в Рио-де-Жанейро. Здесь их пути разошлись, на пароходе она подружилась с семьей Чапковских и первый год в Бразилии прожила с ними.
Мириам, тем не менее, продолжала периодически «общаться с Цукурсом». По-видимому, время от времени ей приходилось давать показания в его защиту. Правда, когда его стали обвинять в военных преступлениях, «это очень усложнило их общение. В этот момент она обнаружила в нем его антисемитизм».
Был ли он антисемитом? Вряд ли. Евреи окружали его с самого детства. Отец был владельцем механической мастерской, ставшей учебной базой для еврейского ремесленного училища в Лиепае. Сам он после поездки на автомобиле в Палестину в 1937 году выступал в рижском еврейском клубе, где послушать его собрался полный зал.
Спустя всего четыре года, в первые дни оккупации, председатель клуба адвокат Исаак Зингель погиб. Когда Арайс с сообщниками захватил рижскую префектуру и начал издеваться над попавшими под руку евреями, он под смех погромщиков посмел заявить о противозаконности их действий и о нарушаемых ими каких-то там международных конвенциях, что и повлекло его гибель.
Я читал два свидетельства о выступлении Цукурса в еврейском клубе. По воспоминаниям историка Иоэля Вайнберга, о сионистской идее он говорил с изумлением, если не восторгом. По рассказу Шолома Коблякова, Цукурс ругал кибуцы – там разврат (кто бы говорил!), мужчины живут с женщинами коллективно, дети воспитываются в отрыве от матерей, которые их почти не видят, никто не знает, кто отец какого ребенка… Скорее всего, оба свидетельства правдивы.
«Мои занятия с ним я рассматривал как за честь». В 1937 году Кобляков, тогда студент Латвийского университета, подтягивал Цукурса по математике. К тому моменту его восстановили в армии, откуда в 1926 году уволили за «действия, позорящие честь офицера». Он решил проехать на своем одноместном самолете по близлежащей к аэродрому улице, оставив за собой след в виде разбитых окон. Почти шесть лет ему пришлось крутить баранку в такси, и только после знаменитых перелетов его восстановили на службе. И даже направили в университет подучиться. По словам репетитора, «Цукурс был человеком ограниченным, недалеким, грубым, а карьера вскружила ему голову». В их частных беседах Цукурс говорил, что «латыши не нуждаются в евреях и, если они все уедут, сами прекрасно справятся». Но и Палестина, по его мнению, была не лучшим для евреев местом – «арабы рано или поздно сбросят евреев в море».
… Так что это вообще было? Почему Цукурс, рискуя собой и близкими, спасал Мириам Кайцнер? Что это, история любви? Или Мириам была для Цукурса всего лишь страховым полисом? Как ни странно, я не стал бы исключать первую версию. Кабы не чувство, вряд ли он пошел бы на такие риски. В те годы человек в погонах гауптштурмфюрера имел возможность обладать любым количеством женщин. И то, что случилось, – потрясающее доказательство того, что, каким бы негодяем кто ни был, и он подвластен великому таинству любви, которая – одна – способна его хоть в какой-то мере очеловечить.
Впрочем, пропев этот гимн любви, скажу еще вот что. Сам человек, а вовсе не кто-то другой, подсознательно хочет выписать себе за свои грехи индульгенцию. Возможно, жажда прощения, пусть и полученного от самого себя, тоже сыграла свою роль в поступке Цукурса. Да, помог одной еврейке спастись, но не мог же он не принимать участия в расправах над ее соплеменниками, не мог.