Аба Ковнер, став к тому моменту одним из лидеров «Хашомер хацаир», не мог бросить свою паству. Юные сионисты продолжали изучать иврит и готовить себя к строительству в Палестине социалистического общества, невзирая на то, как страна победившего социализма загоняла их в подполье. Правда, впоследствии Ковнер признавал, что этот опыт нелегальной деятельности ему пригодился. Как «пригодилась» высылка тем семи тысячам евреям, оказавшимся среди нескольких десятков тысяч литовцев, объявленных «врагами народа». В июне 1941 года, за неделю до германского вторжения, из Литвы стали высылать в Сибирь «социально опасных», и в их числе участников «Хашомера», особенно тех, кто подал заявление на выезд, но уехать не успел. Им повезло – оставшись, они неминуемо стали бы жертвами гитлеровцев. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

22 июня 1941 года многие вильнюсские евреи влились в колонны беженцев на восток, покуда не были остановлены бомбардировками. Тех же, кто ушли с главных дорог на проселочные, встретили вооруженные отряды литовцев.

«Очень многих выдают крестьяне, у которых измученные зноем беженцы просили крова или глоток воды, – вспоминала Ружка Корчак, подруга и соратница Аббы в своей книге “Пламя под пеплом”, к страницам которой я еще не раз буду обращаться. – Со злорадной ухмылкой хуторяне передают немцам “еврейских коммунистов” (по их понятиям, каждый еврей – коммунист)».

В Литве начали убивать евреев до прихода немцев, и по степени вовлеченности в Холокост ее жители опередили всю Европу. В отличие от других оккупированных стран, массовые казни евреев в Литве начались с первых же дней вторжения. Их жертвами стали 215 тысяч человек – 95 процентов довоенного еврейского населения.

7 сентября 1941 года евреи Вильнюса были заперты в двух тесных гетто – Большом и Малом, в так называемых «семи переулках». «Каждая улица – город», как говорил Ковнер. «В любой из комнатушек гетто живет по десять – пятнадцать душ, – рассказывала Ружка Корчак. – Люди спят в подвалах, на чердаках, на лестничных клетках. Дети, старики, совершенно чужие друг другу, случайные люди ютятся в одном помещении. В двух-, трехкомнатной квар – сбивается несколько десятков человек, по десять семей и более».

Гетто в Вильнюсе

Той осенью в Вильнюс – для спасения активистов-сионистов – приехала Ирена Адамович, активистка польского скаутского движения. Она привела Ковнера и его товарищей в расположенный недалеко от города доминиканский монастырь, окруженный высокой стеной с железными воротами. Это была небольшая обитель с девятью монахинями во главе с настоятельницей Анной Борковской, которую беглецы называли Има («мать» на иврите). Скоро в кельях их стало больше, чем тамошних законных обитательниц. Все они (15–20 человек) усердно трудились на монастырских полях, ходили за скотом. Ружка Ковнер вспоминает, как беспокоились, «чтобы не попался Аба с его еврейским носом», потому ходивший под монашеским капюшоном. Аба «очень плохо выглядел» – так в период нацистской оккупации поляки говорили о людях с выраженной семитской внешностью.

За стенами монастыря творилось нечто ужасное. Из «Большого гетто» и, в особенности, из «Малого», куда разместили тех, кого нацисты считали «негодными к труду», включая значительную часть вильнюсской интеллигенции, людей периодически куда-то увозили. Вскоре выяснилось, что увозили недалеко – на железнодорожную станцию Понары. Многие полагали, что их оттуда развозят поездами на работу. Но это было не так – в лесу за станцией людей расстреливали.

Аба оставил в гетто девушку, с которой они были вместе четыре года. Хадасса Каменицкая (ей был 21 год) отказалась оставить мать. Когда он узнал, что ее увезли в Понары, двое суток пролежал на скамейке в глубоком горе и долгое время после этого не брился.

Как в монастыре узнали о Понарах? Предоставлю слово самому Ковнеру. Сохранилась четырехчасовая запись его рассказа, сделанная знаменитым документалистом Клодом Ланцманом в сентябре 1979 года в кибуце Эйн-Ха-Хореш, где жил Ковнер.

«В Виленском гетто была больница. В ней работали святые люди, чьей главной задачей было скрывать от немцев случаи эпидемий. Немцы, если бы они узнали о случаях заболевания тифом, они бы сразу уничтожили гетто. Однажды наш связной, работавший в этой больнице, сказал, что у них лежит раненая девочка, которая обязательно хочет со мной поговорить. Я встретился с этой девочкой. Ей было лет 11, она была в Понарах. И это было первое свидетельство от первого лица о том, что там происходит. Она не видела в Понарах бараков, улиц, только рвы. Всех, привезенных с ней, расстреляли. Ее расстреливали вместе со всеми, но она, раненая, упала в ров и ночью оттуда выбралась, дошла до деревни, а оттуда в гетто в городе».

В самом гетто ходили слухи на этот счет – люди, жившие недалеко от Понар, рассказывали о слышной оттуда стрельбе, и что никому не разрешалось туда приближаться. У каждого внутри скопились вопросы, но не хватало духа задать их вслух. Аба Ковнер их, как нынче принято говорить, озвучил в своем воззвании, написанном в монастыре и прочитанном в холодную новогоднюю ночь 1942 года в Виленском гетто, под доносившиеся из расположенной по ту сторону ворот Церкви Всех Святых звуки органа.

«Где они, те сотни мужчин, которые были уведены литовцами для отправки на работу? – вопрошало воззвание. – Где они, те женщины и дети, которых полуголыми увезли от нас в ту страшную ночь первой резни? Куда делись все евреи, уведенные из синагог в день Йом Кипур?»

И это были не риторические вопросы, они требовали ответа.

«Из восьмидесяти тысяч виленских евреев уцелело всего двадцать. На наших глазах увели наших родителей, братьев, сестер… Всякий, кто был выведен за ворота гетто, больше не возвращался. Все дороги ведут в Понары. А Понары – это не лагерь… Понары – это смерть!»

Был в его воззвании и ответ на вопрос, что же делать.

«Не пойдем, как овцы, на убой! Да, мы слабы и беззащитны, но единственный ответ врагу – это сопротивление! Братья! Лучше пасть в бою как свободные люди, чем жить по милости убийц».

И было еще одно – сделанное им умозаключение, на тот момент вовсе не очевидное. Ковнер первым понял, что за массовыми убийствами в Понарах стоит план уничтожения всего еврейского народа.

«Гитлер стремится уничтожить всех евреев Европы. Евреи Литвы должны, по его замыслу, стать первыми в очереди». Как Аба пришел к этому выводу?

«Мог ли я написать это воззвание, если бы жил в гетто, а не в укрытии? Я часто об этом думал после войны. Чтобы увидеть всю картину происходившей катастрофы, нужна была перспектива. У меня не было перспективы времени, но была перспектива места, дистанция… Еврей всегда знал, что ответ на преследования – побег. Никогда раньше не было такого, чтобы преследуемый еврей не мог взять свой посох и бежать в другую страну. Первый раз в еврейской истории побег не поможет. Бежать некуда! Ни в географическом смысле – в другую страну, ни в духовном – сменить веру, принять христианство».

Когда Аба зачитал свое воззвание в гетто – в маленькой комнате, куда набилось 20 человек молодежи – «первая часть не вызвала никаких вопросов. Все были согласны, что Понары – это кладбище виленского еврейства. Все, кто не здесь, лежат там. Вторую часть молодежь – со всей страстью юности – тоже восприняла: надо сопротивляться». Пусть даже они не были к борьбе подготовлены, ведь, как сказал после чтения воззвания один из активистов «Хашомер», «вся наша жизнь, все наше воспитание до сих пор были посвящены только одному – воссоединению с землей наших предков Эрец-Исраэль».

Сомнения у присутствующих вызвала та часть воззвания, где говорилось о гитлеровском плане убить всех евреев. Тем более, в те же дни от прибывшей в Вильнюс подпольщицы из Варшавского гетто они узнали, что там все иначе: гетто существует уже два года, в нем полмиллиона евреев, есть голод, болезни, но нет массовых убийств.

Да, в Понарах убивают, но это местная инициатива садистов из оккупационных властей, – говорили одни. Это месть за сотрудничество с Советами, – полагали другие. К слову, отмечу, что среди активно сотрудничавших с Советами не было недостатка и в этнических литовцах, тогда как процент евреев в аппарате новой власти был относительно невелик – в отличие от их высокой доли в 34-тысячной толпе депортируемых в Сибирь в июне 1941 года «буржуазных националистов».

«Я не мог принять той мысли, что происходящее в Вильно касается только Вильно, не мог понять логику этого. Я не мог себе представить, что немцы могут устроить такое только в качестве мести за сотрудничество с Советами. И я вспомнил, что еще перед оккупацией прочитал Mein Kampf, и понял, что написанное там – это план, и этот план сейчас приводится в действие».

Надо было избавить людей от иллюзий. Тем более они сознательно поддерживались немцами и прислуживающим им юденратом. «Еврейская молодежь, не доверяй тем, кто тебя обманывает!»

«Никто из нас, – писала Ружка Корчак, – не осмелился сказать это». Остальные, присутствовавшие на встрече, позже рассказали, что эта мысль просачивалась в их сознание по капле.

После встречи Ковнер остался в гетто и покинул его только через два года, уйдя в лес, чтобы присоединиться к партизанам. Копии воззвания, написанного им на идише и переведенного на иврит, польский и литовский языки, были переданы в десятки других гетто Восточной Европы.