На страницах этой книги читатель уже не в первый раз сталкивается с неожиданной встречей известных людей, которые, казалось бы, никак не могли друг с другом пересечься. Так вот, представьте, целый день в лагере Бельских провел Освальд Руфайзен. Прежде чем рассказать об обстоятельствах встречи двух героев, напомню тем, кто не знал или забыл, что это был за человек.
Освальд Руфайзен родился в 1922 году неподалеку от Кракова. В 13 лет после бар-мицвы вступил в «Акиву» – молодежную сионистскую организацию. Повзрослев, готовился совершить алию в Палестину, провел два года в лагере подготовки к репатриации в Вильно, но тут началась война. Родители погибли в Освенциме, а сам он сумел раздобыть документы на имя фольксдойче Йозефа Освальда и в ноябре 1941 года в белорусском городе Мир получил черный полицейский мундир, устроившись писарем-переводчиком в полицию.
«Трижды мне пришлось присутствовать при расстреле евреев. А однажды даже передавать приказ: “Приготовиться – огонь”, после чего несчастные лежали в покрасневшем от крови снегу… После этого расстрела должен был присутствовать на ужине в усадьбе, где со смехом повторялись некоторые сцены. Должен был переводить разные разухабистые шутки на обоих языках в 200 метрах от оставшихся на морозе тел… Присутствовал и на допросах арестантов, неоднократно сопровождавшихся побоями резиновыми дубинками, однажды при мне жестоко избивали в две дубинки лежащего на земле человека с завернутым на голову пиджаком, чтобы приглушить крики».
Незадолго до его приезда свыше полутора тысяч евреев были расстреляны немцами в песчаном карьере на окраине города. Оставшиеся 800 – были переселены в полуразвалившийся замок Радзивиллов. В июле 1942 года он случайно присутствовал при телефонном разговоре шефа – полицмейстера Рейнгольда Хайна, из которого понял, что 13 августа их тоже расстреляют. Руфайзен решил предупредить узников гетто. Дабы убедить юденрат, пришлось одному из его членов раскрыть, что он еврей.
Освальд Руфайзен
Ему удалось похитить из жандармерии какое-то оружие и доставить его в гетто. Накануне побега он подал ложный рапорт, будто крестьяне сообщили, что в эту ночь группа партизан должна пройти через деревню, расположенную в направлении, противоположном лесу, куда собирались бежать жители гетто. Немцы (и он тоже) уехали на эту операцию, так что гетто не патрулировалось. В ночь с 10 на 11 августа 1942 года 300 из 800 его жителей вырвались оттуда и через поле созревшей пшеницы добежали до ближайшего леса.
На следующий день Руфайзена «выдал один еврей из гетто, может быть, он хотел таким способом спасти от смерти оставшихся – из-за апатии, покорности судьбе, нерешительности – пятьсот человек». Никого, понятно, он не спас, запланированная расправа с ними произошла, а Руфайзена арестовали. Он был к этому готов. «Я был восемь с лишним месяцев под постоянным риском разоблачения, которое, собственно, не было таким трудным делом, ибо родился я евреем, доказательство чего ношу на своем теле». Из-под ареста он бежал – по всей вероятности, ему позволил это сделать благоволивший к нему шеф. Тот служил в полиции еще до прихода к власти нацистов и, видимо, в душе не одобрял то, чем ему приходилось заниматься.
Руфайзен нашел убежище в доме по соседству с немецкой жандармерией, где жили католические монахини, выгнанные сначала советской властью, а потом немцами из монастыря. Спустя две недели, 25 августа 1942 года, они провели обряд крещения над вчерашним юношей-сионистом. Тогда же, по просьбе своей спасительницы игуменьи Эузебьи Бартовяк, он написал, всего за 14 дней, автобиографию, на которую я то и дело ссылаюсь. Ее текст был опубликован в 2001 году крошечным тиражом небольшим краковским издательством на польском языке и, к моему счастью, переведен на русский интернет-ресурсом Евгения Берковича «Мастерская. Журнал-газета истории, традиции, культуры».
Он вышел от монахинь спустя 16 месяцев, утром 2 декабря 1943 года, и отправился в лес, не зная, как партизаны к нему отнесутся – «как к еврею или как к экс-полицаю».
Поначалу командир отряда Койдалов, «человек неуравновешенный, хотя и добрый по природе», подозревал его в том, что 16 месяцев Руфайзен «провел в шпионской школе, организованной гестапо». Его спас доктор из Ольшан, рассказавший о спасении им людей. «С тех пор меня оставили в покое. Через две недели получил карабин – это был знак признания моей невиновности». Так в течение двух лет он принял две присяги – полицейскую на верность Гитлеру, «а позже, как русский партизан, я клялся в верности Сталину».
По его словам, он «шел в лес не воевать, а переждать. Хотя, если бы пришлось – воевал бы как все… В боевых операциях участвовал редко, собственно 2 раза за все время пребывания в лесу». Тяжелым испытанием для него было участие в так называемых хозяйственных операциях. «Помню, как однажды мать с сыном плакали над последней коровой. Не помогли слезы и крики, что это их последняя кормилица».
С одной из хозяйственных операций, правда, другого рода, был связан его приход в отряд Бельских. Было это, вероятно, в январе 1944 года. Он привел туда корову, за которую должен был получить колбасу – 50 кг, так работал товарообмен между партизанскими отрядами. Там, у Бельских, он был узнан спасенными им евреями из поселка Мир.
«… А обрадовались мне очень. Очень хотели, чтобы я что-нибудь у них взял, – ботинки, брюки у меня были драные. Но я отказался. Согласился только, чтоб из двух штанов сшили одни с накладками вроде рейтузов. Потом с великим стыдом уяснил, что обе пары были сильно завшивлены, а у них было чисто».
Чтобы увидеть его, собрался весь лагерь, по подсчетам Руфайзена, 800 человек. «Пышность происходящего увеличило еще небольшое происшествие. В какой-то момент ко мне бросилась женщина с маленьким мальчиком с выражением благодарности. Когда-то я спас ее от транспорта в Минск. Она всем рассказывала, что ее спас “комендант, молодой и черный” из Мира, теперь она его узнала. Радовался с ними. … Охотно бы их всех обнял и был благодарен Богу, что использовал меня как орудие их спасения».
Подтверждение этому эпизоду есть в рассказе Тамары Вершицкой о том, что ей стало известно от Евгения Андрейчика из Минска. Ему было 6 лет, когда мама привела его и сестру в отряд Бельского. Они, убежав из Минского гетто, были пойманы и посажены в полицейский участок в Мире. Ночью в сарай, где их заперли, пришел Освальд Руфайзен, вывел, посадил на подводу и затемно вывез в лес.
«Триумфально привели меня к командиру», – пишет Руфайзен. Как прошла встреча, он, однако, не описывает, сообщает лишь, что ему было предложено остаться в отряде, но он отказался. Предложить это мог только тот самый командир, который ему не понравился. «Чувствовал, что командир несколько завидует моей славе, да и трудно было бы здесь придерживаться моей веры, а миссионерства в этих условиях я боялся – как бы со мной в самом деле не расправились». Насчет зависти – вряд ли это так, а вот вторая названная им причина для него, как христианского неофита, пытавшегося миссионерствовать, могла иметь серьезное значение.
Он полагал, «… что все несчастия, постигшие евреев, – это Божья кара, но не за отход от Старого Завета, а за неприятие и уход от Иисуса Христа как от Мессии, и эти кары будут длиться до тех пор, пока евреи не признают Мессией Иисуса, сына Марии». Он «сделал себе в ватнике карман на сердце и носил там Писание, часто читал сам, иногда другим, если хотели слушать». С этим связан описанный им забавный случай. «Я понравился молодой особе, которая обо мне много слышала. Была это довольно пристойная молодая соломенная вдова. Партизанский муж, артист-музыкант, объезжал всю пущу с артистической труппой. Прицепилась ко мне, и как только мирские евреи на минуту оставили меня в покое, потащила меня за собой в лес. Взяла под руку и начала с виленских воспоминаний – у нас были общие знакомые, а потом спрашивает, есть ли мне где ночевать, а то у нее муж уехал, и есть удобное место… Я преисполнился к ней доверием – ничего более – и спросил, верит ли она в Бога. А потом, что она думает об Иисусе из Назарета и о вере христианской. Начал приводить аргументы существования Бога, рассуждения о правоте религии. Она остолбенела… Отпустила мою руку, шли в лагерь молча, потом в толпе исчезла и оставила меня в покое».
Ничего у него не получилось и с «молодым парнем из Новогрудки», его ровесником, с которым он «попробовал с ходу начать разговор на религиозные темы… Это был деловой парень по имени Даниэль, имя его мне понравилось (в будущем Руфайзен, став монахом, примет это имя. – Л. С.), да и сам был симпатичен». По его плану, пишет он, «тамошние евреи сделали подкоп из гетто в город, или поближе, но во всяком случае в безопасное место, и однажды ночью сбежали около 250 евреев». Эта история, действительно имевшая место, столь уникальна, что заслуживает отдельного рассказа.