Тувья родился в 1906 году в деревне Станкевичи в 15 километрах от Новогрудка – старинного города, расположенного на почти равном расстоянии от Вильнюса и Минска. Бельские переехали туда из местечка Молчадь в конце позапрошлого века, дедушка Тувьи арендовал в Станкевичах мельницу. Бельские были единственными евреями в деревне, и с детства Тувье и его братьям (в семье было 11 детей, двое старших братьев уехали в США) пришлось научиться тому, как за себя постоять. После Гражданской войны эти места вошли в Польшу, и Тувья проходил срочную службу в польской армии, где однажды поколотил офицера, обозвавшего его грязным жидом. Тем не менее, этот инцидент не помешал ему вырасти из рядовых в капрала.
Вернулся из армии, женился, получил в приданое небольшой магазин. С приходом в 1939 году Красной армии магазин национализировали, после чего Тувья, сообразив – вскоре придет и его черед, как «представителя эксплуататорских классов», покинул свой город и устроился в Лиде на скромную должность помощника бухгалтера. Для опасений были все основания. Один из новогрудцев Джек Каган в своих мемуарах рассказывает, что в некоторых из выдаваемых бывшим польским гражданам (в прошлом торговцам и другим «капиталистам») советских паспортах ставился дополнительный штамп. По его словам, в большинстве своем эти люди в июне 1941 года были депортированы из Новогрудка в Сибирь. Братья Тувьи – Асаэль и Зусь, не имевшие «капиталистического» прошлого, стали работать в Петревичском сельсовете.
Тувья Бельский: во время службы в польской армии
Все трое приехали в Новогрудок вскоре после начала оккупации, в июле 1941 года, чтобы разведать обстановку, и сразу попали под облаву. Их вместе с другими евреями заставили переносить мебель из одного здания в другое, при этом полицаи устроили живой коридор и попеременно избивали «грузчиков». Такого рода унижение было только началом. Евреи направили к военному коменданту города делегацию с просьбой освободить их от работ в субботу. В ответ тот приказал собрать в течение часа на площади 100 евреев, после чего приехал и приказал всем выстроиться в одну шеренгу. Затем каждого второго оттуда вывели и расстреляли в упор на глазах у всех под звучавший из репродуктора вальс Штрауса.
Случайным очевидцем расстрела оказался Зусь, узнавший среди расстреливаемых отца и сына Слуцких, дальних родственников его жены. Второй сын Слуцкого, Иегуда, которому посчастливилось быть первым номером, впоследствии стал партизаном в отряде Бельского.
Немцы наведались в Станкевичи, забрали двух младших братьев – Авремеле и Яакова и увезли в тюрьму в Новогрудок, откуда они живыми не вышли. Самого младшего – одиннадцатилетнего Арона схватили и привели в полицейский участок, сколько-то там продержали, после чего вывели на задний двор, дали лопату и заставили копать яму. Мальчика мучили, чтобы узнать, где Асаэль и Зусь – из-за их работы в сельсовете.
«Когда я выкопал по колено, они заставили меня лечь в эту яму, – вспоминал Арон. – Они стояли вокруг, нацелив на меня винтовки. Потом меня вытащили из ямы и снова повели в участок… Я знал, что я больше не ребенок. Мое детство закончилось в тот день, когда меня заставили копать себе могилу».
Он слышал слова отца, обращенные к старшим братьям: «Идите в лес и живите». Первым совету последовал Тувья. Он не стал регистрироваться и носить желтую шестиконечную звезду и ушел в леса Налибокской пущи, которые хорошо знал с детства, а немногим позже увел в лес Асаэля и Зуся. Братья нанимались на работы по хозяйству за еду и ночлег. Их спасала нетипичная для евреев внешность, а Тувью еще и знание немецкого языка.
В книге Питера Даффи есть рассказ, услышанный им от одного из «лесных евреев» (он успел встретиться с некоторыми из них незадолго до их смерти). О том, как Тувья постучал в дверь знакомого дома, а когда ему открыли, увидел четырех немецких офицеров, садящихся за стол в компании местных женщин. Одна из них выдала его за своего брата. Тувья по-немецки пожелал присутствующим приятного аппетита, и его усадили за стол, дали стакан шнапса, после чего немец предложил выпить за смерть всех евреев. Тувья сумел сохранить спокойствие, хотя, как признался позже, земля горела у него под ногами.
Тувья овладел немецким во время Первой мировой войны. В их деревне расположилось подразделение германских войск, после ухода которых выяснилось, что он прекрасно говорит по-немецки. Немецкие солдаты в двух мировых войнах вели себя по-разному. К слову, приведу историю, вычитанную мною в воспоминаниях воронежского профессора Сергея Беркнера, узника Белостокского гетто. В первые дни оккупации в дом его будущей жены Голды Каменецкой «зашел пожилой немецкий солдат и спросил, здесь ли живет Хава. Домочадцы, сильно испуганные, позвали бабушку Хаву. Когда немец увидел Хаву, он обнял ее, и они поцеловались. Оказалось, что этот солдат был в составе немецкой армии в Слониме во время Первой мировой войны. Он тогда влюбился в красавицу Хаву, и у них был роман… Несколько раз немец приходил и приносил продукты, затем ушел со своей частью». В ноябре 1942 года все еврейское население Слонима было расстреляно.
В начале декабря 1941 года на мосту возле мельницы остановился грузовик, и оттуда высыпали солдаты, а с ними – пошедший на службу в полицию Адольф Стишок. Еще недавно он работал на мельнице и даже выучил идиш, чтобы общаться с нанимателями на их родном языке. Арон спрятался за деревьями, наблюдая, что будет дальше. Он видел, как его мать вышла из дома в сопровождении Стишка, как двое немецких солдат помогли ей забраться на машину. За ней поднялся отец. Мать повернулась к Адольфу и попросила принести ей резиновые сапоги. Арон слышал, как тот ответил: «Там, куда тебя везут, сапоги не нужны».
Когда старшие братья узнали об аресте родителей, они нашли Арона и забрали с собой в лес. «Я умер и родился заново. В то время мои братья были моими ангелами-хранителями, и когда я был с ними, я ничего не боялся». Без последствий для детской психики, понятно, не обошлось. Он замолчал и не мог говорить долгие месяцы.
«Среди евреев, которые выживали сами по себе, мы были первыми, – вспоминал Арон годы спустя. – Мы были первыми по многим причинам: наше происхождение, напутствие нашего отца прятаться в лесу, наша естественная любовь к лесу и бесстрашие моих братьев. Мы знали лес, а нацисты – нет». Несмотря на все это, в суровую зиму 1941 года ночевать в лесу было весьма затруднительно. Спаслись братья благодаря семье по фамилии Жодь из деревни Гутка, в доме которой для них устроили потайную комнату в хлеву, где они прятались ночью, а на день уходили в лес и в четырех километрах от Станкевичей, в месте под названием Перелаз устроили свою первую землянку. Туда Тувья позвал родственников. В августе 1942 года к Бельским пришли первые беглецы из новогрудского гетто, к концу лета их было уже 20 человек.
«Возьми евреев: свою жену и еще несколько хороших молодых ребят – бывших солдат, и уходи», – писал Тувья двоюродному брату Иегуде Бельскому в Новогрудское гетто. Записку он попросил отнести Константина Козловского, с которым дружил с детства и дома у которого спрятал свою жену. Иегуда сразу ничего не ответил и внял совету Тувьи после того, как 4 августа 1942 года в Новогрудке были расстреляны 4 тысячи евреев (осталось не больше тысячи). Тувья снова послал Козловского в гетто: «Разве ты не понимаешь, что в любую минуту может быть слишком поздно? В любой момент они могут закрыть гетто…»
Со временем через дом Козловского, перевалочный пункт для беглецов из гетто, по пути в партизанский отряд Бельских пройдет больше трехсот человек, а весной 1943 года, после полицейского обыска, он сам с семьей уйдет в партизаны.
С приходом Иегуды и других молодых людей возникла необходимость в командире. Иегуда предложил на эту роль кандидатуру Тувьи, 34-летний Асаэль Бельский стал его заместителем, а 30-летний Зусь – ответственным за сбор разведданных. На общем собрании все они были избраны единогласно. Голосовали и женщины, жены и сестры будущих партизан.
Тувья тут же отправил несколько человек из числа беглецов назад в гетто, чтобы привели в лес больше молодых людей. Интересно, что отправил не тех, кто вызвались идти добровольцами «Пойдут те, кто не поднял руку», – приказал командир. И в дальнейшем требовал беспрекословного себе подчинения: «Если хочешь жить, следуй за мной и делай как я скажу. Если не хочешь, оставь меня и иди куда хочешь. Но если остаешься со мной, ты должен мне подчиняться».
Посланцы братьев стали пробираться в гетто окрестных городов и местечек, призывая бежать в лес. «Я ничего не могу вам гарантировать, – с этими словами Тувья обратился к группе бежавших из Лидского гетто, где незадолго до того, в мае 1942, было убито больше 5 тысяч евреев. – Мы пытаемся выжить, но мы все можем погибнуть. Нас подстерегает множество опасностей, но если нам суждено будет умереть, мы, по крайней мере, умрем как люди».
Одно из свидетельств об «акции» в Лиде я обнаружил в неопубликованной рукописи Соломона Полячека «По ухабам», хранящейся в архиве центра «Холокост». На его глазах «пьяная расстрельная команда возвратилась в Лиду, где в столовой был накрыт специальный ужин». Такая, с позволения сказать, «традиция» родилась 12 июля 1941 года, после уничтожения гетто в Белостоке, откуда палачи отправились на «пивную вечеринку». Со временем после массовых экзекуций в полицейских батальонах стали часто проводить банкеты смерти.
Одним из участников массовых убийств в Лиде был «пан комендант волостной полиции Ежевский», которого автор воспоминаний, в ту пору мальчишка, впервые встретил, когда тот совершал обход гетто, а он «обкрадывал» бывший огород своего деда. Спасло то, что, услышав властный окрик, он упал в густую ботву неполотого огорода и, к счастью, остался незамеченным. Зимой 1956 года Полячек, выступая в суде в качестве свидетеля по делу Ежевского, припомнил ему и ту первую встречу.
«Я хочу, чтобы тысячи евреев присоединились к нам, мы примем их всех», – говорил Тувья. По словам одного из партизан Шмуэля Амаранта, он «принимал любого еврея, который приходил к нему, с оружием или без него, с боевыми навыками или без них». Как полагал Арон, «Зусь и Асаэль, будь на то их воля, никогда бы не брали в отряд стариков и детей. Женщин тоже вначале не брали. Братья были очень жесткими». А Тувья снова и снова говорил: «Я лучше спасу одну старушку-еврейку, чем убью десять нацистов».
В ноябре 1942 года в отряде числилось 250 человек, а в начале следующего года – больше тысячи. К зиме 1943 года Бельские обустроились в Налибокской пуще, вырыли землянки на 20–40 человек каждая, в два ряда вдоль главной улицы.
По словам посетившего лагерь Бельских Освальда Руфайзена (каким образом он там оказался, расскажу позже), «было это маленькое еврейское местечко, довольно опрятное и чистое, состоявшее из 80 хорошо замаскированных землянок. Между ними широкие вытоптанные улицы, даже несколько площадей». Еврейское местечко в немецком тылу – и это в то время, когда тысячи и тысячи еврейских местечек нацисты срывали с лица земли.
В отряде были школа и синагога, две крошечные больницы, одна – для инфекционных больных, зубоврачебный кабинет, где зубной врач, женщина из Пинска, была вынуждена вырывать зубы обычными щипцами. Несмотря на отсутствие лекарств, антисанитарные условия и скученность, лишь один человек умер во время эпидемии тифа. Ежедневно проверялось санитарное состояние лагеря. Тувья особенно гордился баней с дезинфекционной комнатой для уничтожения вшей, водил туда важных гостей из штаба партизанской бригады.
Партизанский отряд создается для того, чтобы воевать. Большинство спасенных воевать не могли. Всего там спаслись 1236 евреев, в основном старики, женщины и дети. И, тем не менее, на счету боевой группы отряда (в нее входило 150 человек) шесть пущенных под откос эшелонов, взорванный железнодорожный мост, сожженные лесопильно-сушильный завод и восемь государственных имений, не считая уничтоженных немецких солдат и офицеров, полицаев общим числом 261 человек. Не зря же за голову Тувьи немцы назначили награду в 100 тысяч рейхсмарок. В такую же сумму оккупантами оценивалась голова организатора партизанского движения на Украине, дважды Героя Советского Союза легендарного Сидора Ковпака.
Мирные люди не сразу становились солдатами. «Однажды я увидел, – вспоминает Арон, – как только что прибывший еврей пытался сесть на коня, поставив правую ногу в стремя. Я начал смеяться. Он погнался за мной, хотел побить. Это был Песах Фридберг, парикмахер из Новогрудка. Потом он стал хорошим командиром».
Евреи стояли у истоков партизанского движения в Белоруссии, в составе которого сражалось около 374 тысяч человек – своего рода второй фронт, только в тылу врага. Первые отряды возникали стихийно – из окруженцев и беглецов из гетто. В Налибокской пуще из 20 тысяч партизан 3 тысячи были евреями. Правда, в другие партизанские отряды бегущих из гетто евреев принимали неохотно, поскольку среди них, согласно указанию уже не раз упоминавшегося на этих страницах начальника Центрального штаба партизанского движения генерал-лейтенанта Пантелеймона Пономаренко, могли оказаться «агенты, засланные немцами». 1 октября 1943 года приказом по Ленинской партизанской бригаде был полностью прекращен прием евреев во входящие в нее отряды «в связи с разведданными о том, что за последнее время в ряде городов распущены еврейские гетто и ряд евреев оказались завербованными немецкими шпионскими организациями и направляются для устройства в партизанские отряды с целью диверсий и отравления партизан».
Боевая группа отряда Бельских координировала свои действия с другими партизанскими отрядами. Правда, отношения с ними сложились далеко не сразу. Главным образом по причине того, что еды на всех живших в лесу партизан не хватало.
Чтобы выжить, они должны были добывать пропитание, а добыть его можно было только у местных крестьян. Крестьяне, понятно, неохотно делились с партизанами съестными припасами, особенно с чужаками-евреями. Правда, Тувья требовал не брать лишнего и не настраивать людей против себя. И, тем не менее, процедура была не из приятных. «Со временем я все неохотнее заходил в дома вместе с братьями, – вспоминал Арон. – Чтобы накормить сотни людей, присоединившихся к отряду Бельского, требовалась определенная жестокость, и это не доставляло мне удовольствия».
Тувья нашел выход из этой безвыходной, казалось бы, ситуации. Он пообещал партизанскому командованию стать хозяйственной базой всего партизанского района. И отряд Бельских начал чинить оружие, шить, печь хлеб на всю партизанскую округу. Работали все – от восьмилетних до восьмидесятилетних.
Тувья Бельский: первые послевоенные годы
«Организовали мастерские для обслуживания всей пущи, – пишет Руфайзен. – В большом бараке работали 30 сапожников, рядом более десятка портных, заложена мельница и крупорушка, обрабатывались коровьи шкуры, на бойне выделывали колбасы… Заработки мастерских (была еще столярка для изготовления деревянных частей карабинов и оружейно-слесарная мастерская) шли в общую кассу… В пекарне в печь за один раз закладывалось по 80 буханок. За все услуги другие отряды платили провиантом».
Леонид Окунь, бывший узник минского гетто, разведчик отряда Шолома Зорина, состоявшего, в отличие от отряда Бельских, из не местных евреев, в своих воспоминаниях вносит дополнительный штрих в характер отношений Бельских с другими партизанами: «Подрывники Бельского считались асами диверсий и пользовались большим уважением и авторитетом в партизанской среде. Никто из “местных партизан” не рисковал связываться с отрядом Бельского… У отряда Бельского были острые зубы и отборные ребята-головорезы, польские евреи, не отличавшиеся излишней сентиментальностью».