Во время Олимпиады финские журналисты называли Якова Пункина «человеком без нервов». Григорий Гамарник, едва ли не единственный, кому удалось у него выиграть, говорил, что нервы у Якова – железные. Сам Пункин на это отвечал, что на ковре никого не боится, так как весь лимит страха израсходовал в концлагерях.

Он и вне ковра мог проявить бесстрашие. «После соревнований в гостинице поздно ночью услышали шум, – вспоминал Аркадий Боганов о случившемся в 1954 году в Ростове-на-Дону. – Мы вбежали в номер напротив и увидели, как Яков делает стойку на одной руке на перилах балкона, а этаж – четвертый. После тяжелых соревнований борцы “приняли на грудь” и поспорили, сможет ли Яков сделать такую стойку. Мы схватили его за ноги и втащили в комнату». О Пункине ходили легенды: будучи легковесом, борется с тяжеловесами, борется одной рукой, с завязанными глазами – возможно, какие-то из них были недалеки от истины.

А что касается нервной системы, тут чемпион лукавил. В конце 1970-х тренер детской спортивной школы Виталий Апалько был со своими учениками в пионерском лагере и пригласил туда Пункина. После ужина гостю для ночлега выделили отдельную палатку. Среди ночи Апалько проснулся от непонятного шума – палатка гостя ходила ходуном, и из нее несся мат-перемат. Влетев туда, он увидел, как тот, словно лунатик, ходил, размахивая руками. «Яков Григорьевич, ругаться нельзя, тут же дети». – «Виталя, да я ж не на детей, я ж на Гитлера». Видно, все минувшие десятилетия боль не отпускала Пункина, стало быть, не такими уж железными были у него нервы.

Пережитые испытания не могли оставить его непробиваемым, каким он пытался себя изобразить, нервная система, понятно, растрачивалась. Да и человеком был, по всей видимости, эмоциональным. Уже в 1980-х как-то ужинал с компанией в запорожском ресторане «Россия», где в это время разгорелся пьяный дебош. Попытка Пункина навести порядок привела к тому, что ему сломали руку. Кстати, в эти годы в том же Запорожье пришлось применить свою силу и Леониду Жаботинскому – к счастью, с большим успехом – против трех хулиганов, напавших на него с женой в темном переулке.

С 1962 года Пункин на протяжении почти 20 лет работал тренером. После выхода на пенсию вынужден был продолжать трудиться, но уже не тренером, а подсобным рабочим на легкоатлетическом манеже «Запорожстали» – в 1980-е на пенсию прожить было трудновато.

12 октября 1994 года ушел из жизни. В последний путь его провожала небольшая горстка друзей. Похоронен был на самом краю Первомайского кладбища, но спустя два дня вмешались влиятельные люди из спортивного мира, и его прах перенесли на центральную кладбищенскую аллею. Среди воспитанников Пункина был будущий мэр Запорожья, до того прошедший путь от рядового милиционера до генерал-майора, и, возможно, авторитетные спортсмены помоложе, не растерявшиеся, в отличие от большинства населения, от новой жизни, при которой спорт сам по себе уже ничего не приносил. Позже на Аллее Трудовой Славы ему возвели памятник, неподалеку от памятника Леониду Жаботинскому. Кстати, Жаботинский, хотя и был однофамильцем известнейшего сиониста, евреем не был.

Да и, честно говоря, мне не известно, в какой степени ощущал себя евреем человек, воспитанный в советских условиях отлучения от всего национального, а какое-то время и вовсе вынужденный скрывать свою идентичность. Рисунок его исключительной судьбы вышит на общей канве времени, коснувшегося многих и многих. История Якова Пункина уникальна, испытания, выпавшие на его долю, в общем-то типичны.