На смену я заступил злой, как черт, и невыспавшийся, как студент в ночь перед дипломом. Глаза слипались, а в голове все еще стоял визг соседки и фантомный скрежет когтей Тора о несчастную стену.

Пожарная часть №3 города Авачинска встретила меня тем особым запахом, который не спутаешь ни с чем. Это смесь солярки, въевшейся в бетон пола, гуталина, мокрой брезентухи и жареного лука. Для кого-то – вонь, а для меня – запах покоя.

Я любил это место.

Здание было старым, еще советской постройки. Краска в коридорах, выкрашенных в казенный зелёный цвет, местами облупилась, линолеум помнил шаги нескольких поколений бойцов, а в углу караульного помещения вечно подтекал титан. Но здесь всё было… настоящим. Понятным.

Здесь не было истеричных соседок с претензиями. Здесь действовали простые законы физики и устав внутренней службы. Если что-то горело – мы это тушили. Если что-то ломалось – мы это чинили. Или ломали окончательно, чтобы не мучилось.

– Глеб Сергеич, ты чего такой смурной? – голос Сани «Чипа» вывел меня из транса.

Мы сидели в комнате отдыха – святая святых караула. На столе, покрытом клеенкой в цветочек, дымилась огромная чугунная сковорода с «макаронами по-флотски». Это был коронный номер нашего водителя, Петровича. Секрет рецепта заключался в том, чтобы кинуть туда столько тушенки, чтобы макарон почти не было видно, и не жалеть черного перца.

– Баба, Саня, – буркнул я, накладывая себе гору еды. – Но не в том смысле, о котором ты подумал. У меня теперь соседка новая. Карманная фурия.

– Симпотная хоть? – оживился Чип, не отрываясь от телефона.

– Ага, – фыркнул я. – Как гремлин, которого покормили после полуночи. Метр с кепкой, очки как у водолаза и характер, как у прапорщика в ПМС. Она мне вчера в пять утра чуть дверь не вынесла. Тор, видите ли, ей спать мешает.

Петрович, сидевший во главе стола и похожий на старого, мудрого моржа с пышными седыми усами, усмехнулся в кружку с чаем:

– Ну, Тор у тебя парень видный. Громкий. Может, ей просто внимания не хватает? Одинокая женщина – это стихия пострашнее ландшафтного пожара.

– Ей не внимания не хватает, а галоперидола, – отрезал я, вонзая вилку в макароны.

Я оглядел нашу немногочисленную компанию. Пустые стулья напоминали о вечной проблеме.

– Слышь, командир, – Саня отложил телефон. – А Иваныч когда с больничного выйдет? Или новенького дадут? А то мы опять втроем катаемся.

Я тяжело вздохнул. Вопрос был больной.

– Иваныч спину сорвал, дай бог, к Новому году вернется. А новеньких… – я махнул рукой. – Очередь за забором не стоит, Саня. Зарплата – слезы, риск – выше крыши. По нормативам нас должно быть четверо, а лучше пятеро, чтобы полноценное звено ГДЗС и постовой на безопасности. А по факту – ты, я, да Петрович на насосе.

– «Три богатыря», блин, – хохотнул Петрович. – Только конь у нас один на всех, зато с мигалкой.

– Вот именно, – кивнул я. – Это Камчатка, братцы. Тут всегда так: людей не хватает, запчастей не хватает, только работы – завались. Но ничего, справляемся же. Меньше народу – больше кислорода в баллонах.

– И макарон больше достанется, – философски заметил Чип, отправляя в рот очередную порцию.

В этот момент динамик громкой связи под потолком ожил. Пронзительный, до боли в зубах знакомый сигнал тревоги заставил нас всех подскочить одновременно. Это рефлекс, вбитый в подкорку: ложка падает, стул отлетает, тело начинает двигаться к выходу еще до того, как мозг осознает команду.

– Первое отделение, на выезд! – прозвучал механический голос дежурного по части. – Улица Ларина, детская площадка. Человек застрял в конструкции.

Мы переглянулись уже в коридоре, на бегу застегивая куртки.

– В конструкции? – переспросил Петрович, натягивая сапоги. – Это что, ребенок в качелях запутался?

– Разберемся на месте! – рявкнул я, прыгая в штаны от «боевки». – Живее, девочки! Секундомер тикает!

Через сорок секунд наш красный «Урал» с рыком вылетел из ворот гаража. Огромная, тяжелая машина, созданная месить грязь и сугробы, легко вписалась в поворот. Петрович крутил баранку с невозмутимостью буддистского монаха, мастерски пугая сиреной зазевавшихся автолюбителей.

Я нажал тангенту рации, привычно ощущая под пальцем ребристый пластик. Сейчас мне нужно было услышать её.

– Центр, я Бес. Выехали. Уточни информацию. Что за «конструкция» и есть ли угроза жизни?

В эфире повисла короткая пауза, заполненная статическим шумом, а потом раздался её голос. Спокойный, чуть ниже обычного, обволакивающий.

– Бес, это Центр. – Я готов был поклясться, что слышу в её тоне сдерживаемый смех. Это было что-то новое. Обычно она звучала как Снежная Королева. – Угрозы жизни нет… пока. Угроза только гордости пострадавшего. Застрявший – мужчина, тридцать пять лет. Застрял в детской горке типа «Труба».

– Принято, – ответил я, чувствуя, как злость на соседку отступает, а уголки губ сами собой ползут вверх. – Мужчина. В детской горке. Центр, ты там не скучаешь сегодня?

– С вами соскучишься, Бес. Работайте аккуратно.

Я повесил тангенту и посмотрел на парней. Чип давился смехом, Петрович только качал головой, глядя на дорогу.

– Ну, хоть не кошка на дереве, – резюмировал водитель.

Мы прибыли на место через пять минут. Двор обычной панельной девятиэтажки был забит людьми так, будто здесь давали бесплатную икру. Бабки на лавочках крестились, подростки снимали сторис, а в центре всего этого бедлама стоял яркий, желто-синий детский городок.

Из пластиковой спиральной трубы, предназначенной для детей от трех до семи лет, торчали ноги. Мужские ноги в джинсах и кроссовках сорок пятого размера. Они судорожно дрыгались, пытаясь найти опору в воздухе.

– Приехали, – констатировал Петрович, глуша мотор. – Спасатели Малибу, блин. Авачинский филиал.

Я выпрыгнул из кабины, поправляя каску. Ветер тут же ударил в лицо, но это был рабочий ветер.

– Чип, бери ГАСИ, – скомандовал я. – И лом. На всякий случай.

– А масло? – спросил стажер.

– Чего?

– Ну, в интернете пишут, надо маслом полить. Подсолнечным. Или мылом. Как Винни-Пуха.

– У жильцов попросишь, если резать не захочет, – отмахнулся я. – Пошли.

Мы подошли к «месту происшествия». Из недр трубы доносилось глухое мычание, переходящее в отборный, виртуозный мат. Акустика внутри была отличная.

– Эй, мужик! – крикнул я, постучав крагой по желтому пластику. – Ты как там? Живой?

– Да вытащите меня, уроды! – гулко отозвалась труба. – Я тут задыхаюсь! У меня ногу свело!

– А ты чего туда полез-то, дядя? – не выдержал Чип, подходя с огромными гидравлическими кусачками наперевес. Инструмент весил немало, но Саня держал его с видом палача. – Детство в жопе заиграло?

– Телефон! – взвыл пленник. – Я айфон туда уронил! Сына катал, телефон выпал! Полез доставать, поскользнулся и… оно меня засосало!

Я вздохнул, оглядывая конструкцию. Пластик был толстый, качественный. На века делали, сволочи.

– Так, граждане, разойдитесь! – гаркнул я на толпу зевак, которые подобрались слишком близко. – Зона проведения аварийно-спасательных работ! Опасно для жизни! Лопнет от смеха селезенка – мы не виноваты!

Я снова нажал кнопку рации.

– Центр, Бес на связи. Прибыли. Наблюдаю тело. Тело плотно зафиксировано в пространственно-временном континууме трубы «Змейка». Диагноз – острый идиотизм, отягощенный жадностью к гаджетам. Приступаем к деблокировке.

– Бес, аккуратнее там, – её голос был бархатным, и в нем отчетливо слышалась теплая улыбка. – Не повредите… имущество. Горка на балансе муниципалитета.

– Постараемся сохранить и горку, и достоинство потерпевшего. Хотя второе уже под вопросом.

– Удачи, Бес.

Я отключил связь, чувствуя прилив сил. Она улыбнулась. Я заставил её улыбнуться. День определенно налаживался, несмотря на недосып.

– Ну что, Винни, – я повернулся к трубе. – У нас есть два варианта. Первый: мы тебя тянем, но можем оторвать штаны вместе с ногами. Второй: мы режем трубу к чертовой матери гидравликой, но счет за горку придет тебе. Выбирай.

– Режьте! – заорал мужик. – Режьте всё! Я сейчас сдохну, тут… тут тесно!

– Чип, – кивнул я. – Твой выход. Вскрывай консервную банку. Только нежно, не зацепи филейную часть.

Саня с энтузиазмом завел гидравлическую станцию. Агрегат зарычал. Зеваки ахнули и попятились.

– Только ноги мне не оттяпайте! – визжал мужик, чувствуя вибрацию.

Лезвия кусачек вгрызлись в пластик с хрустом, похожим на ломающиеся кости. Чип работал аккуратно – школа сказывалась. Мы сделали продольный разрез, пластик с натугой разошелся, и наш пленник буквально вывалился на грязный снег. Красный, потный, в порванной куртке, но живой. В руке он судорожно сжимал злополучный телефон.

Толпа зааплодировала. Какая-то бабушка перекрестила нас, другая начала снимать спасенного на видео.

Мужик вскочил, отряхнулся, буркнул что-то вроде «спасибо», и, прихрамывая, рванул прочь со скоростью спринтера, пряча лицо в воротник.

– И вам не хворать! – крикнул ему вслед Петрович, опираясь на борт «Урала».

Я смотрел на раскуроченную горку и чувствовал странное удовлетворение. Мы спасли человека. От собственной глупости, но всё же. Это была наша работа – разгребать последствия чьих-то ошибок, будь то непотушенная сигарета или застревание в трубе.

– Центр, Бес, – доложил я в рацию, глядя на темнеющее небо над вулканами. – Работы завершены. Пострадавший извлечен, жив, здоров, но морально уничтожен. Горка… пала смертью храбрых. Возвращаемся в часть.

– Принято, Бес, – отозвалась она. И потом, после короткой паузы, добавила тише, почти интимно, так, что мурашки пробежали по спине: – Спасибо, что поднял настроение, герой. Конец связи.

Я стоял посреди детской площадки, в тяжелой боевке, вокруг пахло выхлопными газами, мокрым снегом и дешевым пластиком, а я улыбался, как дурак.

Этот город был сумасшедшим. Моя жизнь была сумасшедшей. Но в такие моменты я точно знал – я на своем месте.

– Чего лыбишься, командир? – толкнул меня в плечо Чип, убирая инструмент. – Поехали макароны доедать, пока Петрович их все не сожрал.

– Поехали, – кивнул я, забираясь в высокую кабину.

Настроение было отличное. Даже мысль о встрече с соседкой вечером больше не казалась такой пугающей. В конце концов, если я справился с мужиком в трубе, то с полутораметровой злюкой в пижаме как-нибудь договорюсь.

***

Обратная дорога в часть прошла в тишине. Петрович не включал радио – после воплей из трубы хотелось просто послушать шум мотора и шуршание шин по снежной каше. Чип дремал, прислонившись лбом к холодному стеклу, и иногда вздрагивал во сне – видимо, спасал кого-то или монтировал свой блокбастер.

А я смотрел на огни ночного города.

Авачинск засыпал. Окна в панельках гасли одно за другим, оставляя только редкие желтые квадраты кухонь, где кто-то пил чай, ругался или просто смотрел в темноту, как я сейчас.

Когда мы въехали в гараж, ворота с лязгом закрылись за нами, отрезая внешний мир. Запахло родной соляркой и сыростью.

– Я пойду прилягу, Сергеич, – зевнул Петрович, выбираясь из кабины. – Спина ноет. К погоде, наверное. Циклон опять крутит.

– Давай, – кивнул я. – Чип, ты тоже иди. Я журнал заполню и подойду.

Они ушли, шаркая сапогами по бетону. В огромном гулком гараже остались только я, три красных пожарных машины и тишина. Свет дежурных ламп отражался в лужах натекшей с колес воды.

Я должен был пойти в диспетчерскую, заполнить путевку, расписаться в журнале… Но вместо этого я остался сидеть в кабине «Урала».

Рука сама потянулась к тангенте радиостанции.

Я щелкнул переключателем каналов, уходя с основной оперативной частоты на четвертый, резервный канал. Обычно здесь тишина, но мы используем его для проверки связи или уточнения технических деталей без засорения эфира. В три часа ночи здесь было безопасно. Ни начальство, ни запись нас тут особо не пасли – маленькая хитрость, о которой знали только старожилы.

– Центр, – тихо позвал я. – На четвертом. Проверка модуляции. Как слышно?

Секунда тишины. Шипение статики. А потом – её голос. Уже не тот стальной и официальный, а мягкий, «домашний».

– Слышу тебя отлично, Бес. Модуляция чистая, шумов нет. Скучаешь?

– Есть немного, – я откинулся на жесткую спинку сиденья, глядя в темный потолок гаража. – Адреналин отходит. Спать не хочется. Слушай… может, всё-таки скажешь, как тебя зовут? Мы же не под протокол.

В эфире повисла пауза. Я почти видел, как она улыбается там, в своем бункере без окон.

– Зачем тебе? – спросила она с легкой насмешкой. – На свидание пригласить хочешь?

– Ну, меня-то ты знаешь, как зовут, – парировал я. – Глеб Сергеевич, все данные в карточке, вплоть до группы крови. А я вот не знаю тебя. Общаюсь с голосом в голове. Нечестно получается.

– Ой, да брось, – хмыкнула она. – Птичка на хвосте принесла, что ты уже узнавал, кто здесь работает. Весь штаб уши прожужжал.

Я замялся, чувствуя, как краснеют уши. Спалился. Авачинск – большая деревня, тут ничего не утаишь.

– Ну… да, узнавал, – признался я, решив, что терять уже нечего. – Разведка доложила обстановку. Сказали, кто работает там у вас. И что два месяца назад новенькая пришла. Медсестра бывшая, из столицы перевелась.

Я сделал паузу, барабаня пальцами по рулю.

– Ты новенькая? – спросил я прямо.

– Может быть – в голосе проскользнули игривые нотки. – Яной меня зовут.

– Значит, Яна, – уверенно произнес я, пробуя имя на вкус. Оно ей подходило. Короткое, звонкое.

– А фамилия?

– А вот это лишнее, товарищ командир отделения. Обойдешься.

– Так нечестно! – возмутился я, улыбаясь во весь рот. – У вас там в смене две Яны по списку. Я проверял. Одна новенькая, другая уже лет десять сидит. Вот и как мне понять, какая из них – ты?

Она рассмеялась. Низким, грудным смехом, от которого по коже побежали мурашки. Этот звук был приятнее любой музыки.

– Вот и гадай, Бес. Интрига должна сохраняться. Иначе тебе станет скучно, и ты перестанешь выходить на четвертый канал.

– Какая интрига, Ян? Я же спать теперь не буду, – усмехнулся, потирая переносицу. – Ладно, давай методом дедукции. Та, вторая Яна, она здесь давно работает, значит, постарше будет. А тебе сколько?

– А вот это, Глеб Сергеевич, уже наглость, – в её голосе звенела улыбка, теплая, обволакивающая. – У девушки возраст спрашивать, да еще и в три часа ночи? Даже по спецсвязи это моветон.

– Это не любопытство, это оперативная необходимость! – не сдавался я. – Мне нужно составить точный психологический портрет собеседника. Чтобы знать, как… кхм… выстраивать тактику общения. Ну?

В динамике снова послышался легкий смешок.

– Скажем так, товарищ командир… Я младше тебя.

– Насколько?

– А это имеет значение? – она явно дразнила меня. – У меня же твоя личная карточка перед глазами открыта, помнишь? Дата рождения: тысяча девятьсот… ой-ёй. Какой ты, оказывается, взрослый. Может, мне тебя по имени-отчеству называть? Дядя Глеб?

– Эй! – притворно возмутился я, глядя на свое отражение в темном боковом стекле. – Я в самом расцвете сил! Мужчина хоть куда. Боевой опыт, выслуга лет, харизма, в конце концов.

– Ага, харизма, – фыркнула она. – Особенно когда ты ворчишь в эфире, что радикулит прихватило, думая, что микрофон выключен. Я всё слышу, Бес.

– Это был не я! Это… это подвеска у «Урала» скрипела! Старая техника, сама понимаешь.

– Ну-ну, рассказывай сказки. Ладно, «мужчина в расцвете». Иди уже заполняй свои бумажки и сдавай смену. А то твоя красная карета сейчас превратится в тыкву, а добрая фея – обратно в злую диспетчершу, которая влепит тебе выговор за болтовню не по делу.

– Злой ты не бываешь, – мягко сказал я. – Спокойной ночи, Яна. Та, которая новенькая.

– До связи, Бес. Береги спину.

Щелчок. Эфир снова заполнился пустым, безжизненным шипением.

Я повесил тангенту на место и еще минуту сидел неподвижно, улыбаясь как дурак. Усталость как рукой сняло. Яна. Значит, всё-таки Яна. И она младше. И она ждет, когда я выйду на связь.

Выпрыгнув из высокой кабины на бетонный пол, я похлопал остывающий капот машины:

– Слышал, старик? У нас с тобой, кажется, намечается что-то интересное. И не скрипи мне тут.

Я пошел к выходу из гаража, насвистывая какой-то мотив. Вот бы еще ее фото раздобыть.

***

Счастье – штука хрупкая, как елочная игрушка. И короткая, как перекур на пожаре.

Я не успел дойти до выхода из гаража.

Динамик под потолком не просто ожил – он взвыл. Это был не тот обыденный сигнал, что отправлял нас на горящие помойки или застрявших в трубах мужиков. Это был «волчий вой» – сигнал повышенного номера вызова.

– Первое отделение! ДТП с тяжелыми последствиями. Объездная трасса, двадцать пятый километр, район поворота на свалку. Столкновение лесовоза и легкового. Есть зажатые. Розлив топлива.

Голос дежурного сорвался на фальцет.

Я замер на секунду, чувствуя, как внутри все обрывается. Двадцать пятый километр. «Долина смерти», как называют её местные. Узкая двухполоска, зажатая между сопкой и оврагом, где вечно гуляет боковой ветер и лежит черный лед.

– Петрович! – заорал я, разворачиваясь на пятках. – Назад! Заводи!

Чип уже летел по коридору, на ходу застегивая штаны, в одной руке сжимая бутерброд, который тут же полетел в урну. Сон слетел мгновенно. Вместо него пришла холодная, злая собранность.

Мы вылетели из части через сорок секунд. «Урал» взревел, набирая скорость. Петрович не жалел машину – стрелка спидометра ползла к отметке, за которой эта многотонная махина превращалась в неуправляемый снаряд. Сирена выла, разрывая ночную тишину, синие всполохи мигалки плясали на заснеженных деревьях.

Я схватил тангенту.

– Центр, Бес на приеме. Следуем к месту. Что по обстановке? Кто еще выслан?

Голос Яны изменился. Исчезла та игривая девочка, с которой я болтал десять минут назад. Вернулся «Центр» – жесткий, четкий, как удар хлыста. Но я слышал в нем напряжение. Струну, натянутую до предела.

– Бес, обстановка сложная. Лобовое. Легковушку подмяло под прицеп. Водитель лесовоза не пострадал, в легковой двое. Пассажир – «двухсотый» до прибытия, водитель зажат, признаки жизни слабые. Скорая… – она сделала паузу, и я услышал, как она быстро стучит по клавишам. – Скорая встала в пробке на выезде из города, там фуру развернуло поперек. Вторая бригада идет с Елизово, но им еще минут пятнадцать минимум. Вы будете первыми.

– Принято. Пятнадцать минут – это вечность, Ян.

– Знаю, Глеб. – Она впервые назвала меня по имени в эфире боевого канала. – Вся надежда на вас. Держи связь.

Мы вылетели на трассу. Здесь, за городом, метель была злее. Снег летел горизонтально, фары выхватывали только белые полосы разметки и черную стену леса.

– Вижу! – крикнул Петрович, ударяя по тормозам.

Картина была жуткой.

Огромный лесовоз с прицепом сложился «ножницами», перегородив всю дорогу. Бревна рассыпались по асфальту, как спички. А под высоким, грязным бортом прицепа торчал сплющенный кусок металла, который когда-то был белой «Тойотой». Крышу срезало до средних стоек.

Мы выпрыгнули в ледяное крошево. Запахло бензином, горячим антифризом и тем тошнотворным металлическим запахом крови, который ни с чем не спутаешь.

– Петрович, освещение! Глуши лесовоз, клеммы скидывай! – орал я, перекрикивая ветер. – Чип, станцию и разжим! Быстро! Ствол «Б» на прикрытие, если полыхнет!

Я подбежал к искореженной легковушке. Стекла хрустели под сапогами.

Пассажирское место было месивом. Там без вариантов. Я даже не стал смотреть – профессиональная деформация, мозг сам отсекает лишнее, чтобы не тратить ресурс.

Я кинулся к водительской стороне. Дверь вжало внутрь, стойка ушла в салон.

Внутри, в узкой щели между рулем и сиденьем, был человек. Парень, совсем молодой. Лицо залито кровью, глаза закрыты. Грудная клетка двигалась рывками, с жутким свистящим звуком. Изо рта шла розовая пена.

– Эй, брат! Слышишь меня?! – я просунул руку в разбитое окно, пытаясь нащупать пульс на шее.

Нить. Тонкая, сбивчивая нить ударов под пальцами.

– Чип! Режь стойку! У нас минуты! – рявкнул я, оборачиваясь.

Саня уже тащил тяжеленные гидравлические ножницы. Его лицо было бледным, но руки делали свое дело. Зарычал мотор станции.

Я нажал тангенту.

– Центр, мы на месте. Один тяжелый. Зажат рулевой колонкой и приборной панелью. Дыхание поверхностное, хрипы. Подозрение на пневмоторакс или повреждение трахеи. Скорая где?!

– Скорая пробивается, Бес. Еще десять минут. – Голос Яны был предельно собран. – Опиши состояние подробнее. Цвет кожных покровов? Вены на шее?

Я посветил фонарем на шлеме прямо в лицо парню.

– Лицо синюшное. Губы синие. Вены на шее вздулись как канаты. Глеб… – я осекся. – Центр, он задыхается. У него грудь справа не поднимается. Вообще.

Парень вдруг открыл глаза. В них был дикий, животный ужас. Он хватал ртом воздух, как рыба на льду, но воздух не шел. Он умирал. Прямо сейчас, у меня на руках.

– Напряженный пневмоторакс, – голос Яны прозвучал как приговор. – Легкое пробито, воздух давит на сердце. Глеб, он не доживет до скорой. Сердце остановится через пару минут.

– Что делать?! – я оглянулся. Чип с остервенением кусал металл стойки, искры сыпались на снег. – Я не врач, Яна! Я только тащить умею!

– У тебя в укладке первой помощи есть оранжевый пенал? – быстро спросила она.

– Есть! – Я рванул молнию на сумке медика, которую притащил с собой.

– Там должны быть катетеры для вен. Толстые, с серой или оранжевой маркировкой. Ищи!

Я вытряхнул содержимое на снег. Бинты, жгуты, ампулы… Вот. Упаковка с толстой иглой.

– Нашел!

– Слушай меня внимательно, Бес. – Ее голос стал тихим, властным и гипнотизирующим. В нем была такая уверенность, что мои дрожащие руки замерли. – Ты должен сделать декомпрессию. Проколоть грудную клетку, чтобы выпустить воздух. Иначе он труп.

Меня бросило в холодный пот.

– Ты с ума сошла? Я пожарный! Я не имею права, я могу убить его и меня посадят!

– Он уже умирает, Глеб! – рявкнула она. – У тебя нет выбора. Я возьму ответственность на себя. Делай, что я говорю! Ты мне веришь?

Я посмотрел на парня. Его глаза закатывались. Хрип стал совсем тихим.

– Верю, – выдохнул я.

– Второй остов. Между вторым и третьим ребром. По среднеключичной линии. Знаешь, где это?

– Примерно…

– Не примерно! Нащупай ключицу. Спускайся ниже. Первое ребро, ямка, второе ребро… Под ним. Строго по вертикали от соска вверх. Нашел?

Я стянул крагу, просунул голую руку в развороченное окно. Пальцы скользили по мокрой от крови куртке. Я разорвал ткань на его груди. Кожа была ледяной.

– Ключица… ребро… – шептал я, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. – Кажется, нашел.

– Втыкай иглу. Перпендикулярно коже. Глеб, сильно и резко. Должен быть звук выходящего воздуха. Пш-ш-ш. Понял?

Я держал иглу над грудью умирающего пацана. Вокруг ревела гидравлика, Чип орал что-то Петровичу, ветер швырял снег мне в лицо. А я стоял и боялся так, как не боялся в самом пекле пожара. Огонь я понимаю. А это… это чужая жизнь на кончике иглы.

– Глеб, сейчас! – голос Яны хлестнул меня.

Я зажмурился на долю секунды, выдохнул: «Господи, пронеси», и с силой вогнал иглу в плоть.

Рука почувствовала упругое сопротивление, потом хруст, потом провал.

И тут же раздался звук. Громкий, отчетливый свист, как будто сдулось колесо. Из канюли иглы брызнула кровавая пена.

Парень дернулся. Его грудь судорожно вздыбилась, он сделал глубокий, жадный вдох – первый настоящий вдох за это время.

– Есть… – прошептал я, глядя на это чудо. – Воздух вышел. Он дышит, Яна! Он дышит!

– Молодец, – я услышал, как она выдохнула в эфир. Кажется, она там тоже не дышала все это время. – Закрепи пластырем. Не вынимай. И помогай парням вытаскивать.

Меня накрыло. Руки затряслись так, что я едва смог приклеить пластырь. Но времени на рефлексию не было.

– Чип! Давай крышу! – заорал я, чувствуя прилив дикой, звериной энергии. – Рви её нахрен!

Мы работали как одержимые. Металл скрипел и стонал, поддаваясь давлению в сто тонн. Мы срезали стойки, отогнули крышу, как крышку от шпрот.

– Спинальный щит! – скомандовал я.

Мы аккуратно завели щит под спину парня. Его ноги были зажаты педалями, но Петрович уже подлез с домкратом и отжал панель.

– На счет три! Раз, два… взяли!

Мы вытащили его на снег в тот самый момент, когда из-за поворота показались фары реанимации.

Врачи подбежали, что-то крича, началась суета с капельницами и носилками.

Врач скорой, высокий мужик в очках, глянул на торчащую из груди иглу, потом на меня.

– Кто ставил?

– Я, – хрипло отозвался я, вытирая окровавленные руки о боевку. – По инструкции Центра.

Врач на секунду задержал взгляд на мне, потом кивнул:

– Красавчик. Спас пацана. Грузите!

Когда «Газель» с мигалками унеслась в темноту, увозя спасенного, силы покинули меня мгновенно. Я просто сел на подножку пожарной машины, прямо в снег.

Вокруг валялись обломки пластика, битое стекло сверкало в свете фар. Ветер стих.

Чип подошел, сел рядом. Он тоже дрожал. Достал пачку сигарет, протянул мне.

– Ты завязал, я помню, – сказал он тихо. – Но сейчас можно.

Я взял сигарету. Прикурил от зажигалки, пряча огонек в ладонях. Первая затяжка обожгла легкие, но принесла странное успокоение.

– Ты видел это, Сергеич? – спросил Саня, глядя в темноту. – Как ты его… иглой. Это же кино какое-то.

– Не кино, Саня. Жизнь, – я выпустил дым в морозный воздух.

Я нащупал тангенту.

– Центр, Бес. Пострадавший передан СМП. Состояние стабильно тяжелое, но живой. Мы сворачиваемся.

Тишина. Долгая пауза.

– Принято, Бес. – Её голос дрожал. Совсем чуть-чуть, но я слышал. – Возвращайтесь. Чайник поставила.

– Ян… – я запнулся. – Спасибо. Без тебя я бы не…

– Замолчи, – мягко перебила она. – Просто приезжай. Конец связи.

Мы ехали назад молча. Петрович гнал машину, но уже аккуратно, без рывков. Я смотрел на свои руки. На них засохла чужая кровь. Я оттирал её снегом, но она въелась в кожу, в линии жизни.

Я думал о том, что произошло. О том, как тонкая грань отделяет нас от смерти. И о голосе в наушниках, который стал для меня этой гранью.

Сегодня мы обманули смерть. Украли у неё душу. И сделали это вместе. Я – руками, она – головой и сердцем. Это была странная, интимная связь, посильнее любого секса. Мы прошли через кровь вместе.

– Петрович, – позвал я, когда впереди показались огни города. – Радио включи. Что-нибудь… живое.

Салон наполнился звуками старого рока.

Я закрыл глаза и впервые за смену улыбнулся. Искренне. Несмотря на кровь, несмотря на холод, несмотря на все дерьмо этого мира.

Я знал, что теперь точно должен её увидеть. Не просто услышать, а увидеть. Посмотреть в глаза той, которая заставила меня воткнуть иглу в человека и спасла ему жизнь.

И плевать на конспирацию. Плевать на всё.

А дома меня ждали Тор, развороченная стена и маленькая злая соседка. Но сейчас даже это казалось чем-то милым и уютным. Я был жив. Пацан был жив.

***

Следующий день был выходным. Законным отсыпным.

Погода над Авачинском решила взять передышку. Ветер стих, и солнце, яркое, но холодное, заливало город, заставляя сугробы сверкать так, что без очков на улицу лучше было не выходить.

Я проснулся в обед, погулял с Тором (пес был в восторге от погоды и попытался извалять меня в снегу) и понял, что холодильник девственно чист. Мышь там не просто повесилась, а уже мумифицировалась.

Пришлось ехать в супермаркет.

Я не любил большие магазины. Слишком много людей, слишком много суеты. Обычно я закупался быстро, по-военному: хлеб, мясо, яйца, молоко, овощи. Список в голове, маршрут проложен, захват целей, эвакуация на кассу.

Я катил тележку между рядами с бытовой химией, размышляя, не взять ли новый освежитель в машину, когда услышал знакомый голос.

Вернее, не голос. Тон.

Высокий, напряженный, звенящий от возмущения.

– Я не буду это брать! Вы видели, как вы это положили?

Я затормозил у отдела кулинарии.

У витрины с салатами стояла она. Моя соседка.

Она стояла, выпрямив спину, как струна, и сверлила взглядом продавца за прилавком – грузного мужика с красным лицом и несвежим фартуком.

– Девушка, вам шашечки или ехать? – хамил продавец, опираясь локтями на витрину. – Салат свежий, утренний. Я вам наложил. Берите и идите, очередь не задерживайте.

– Вы взяли ложку рукой без перчатки! – отчеканила она. Я видел, как её пальцы судорожно сжимают ручку корзинки. – Вы касались края контейнера пальцем! Там… там бактерии! Это антисанитария! Замените контейнер и наденьте перчатки, пожалуйста!

– Да ты больная, что ли? – вызверился мужик. – Какие бактерии? Я руки мыл! Может, мне еще в скафандре тут стоять? Не нравится – вали отсюда, принцесса. Ходят тут всякие, нервы мотают…

Люди в очереди начали недовольно перешептываться. Кто-то хмыкнул, кто-то закатил глаза.

Я увидел, как она сжалась. Её плечи дрогнули, она сделала шаг назад, словно её ударили. В этом движении было столько беззащитности, что моя злость на «истеричную соседку» испарилась мгновенно.

Вместо неё проснулось что-то другое. Желание защитить. Ну и желание объяснить хаму, что он неправ.

Я оставил тележку и подошел к витрине. Встал прямо за её спиной, нависая над ней и продавцом.

– Проблемы, уважаемый? – спросил я тихо.

Голос у меня громкий, командный. Продавец дернулся, поднял глаза и уткнулся взглядом в мою грудь. Потом выше – в лицо. Я не улыбался.

– Да вот… – мужик сбавил тон, но всё еще пытался храбриться. – Девушка тут скандал устраивает. Брезгует.

– Девушка попросила соблюдать санитарные нормы, – спокойно произнес я, опираясь ладонями о стойку. – СанПиН 2.3.6. Помнишь такой? Или мне позвать администратора, и мы вместе почитаем?

Продавец побледнел. Пожарных и СЭС в торговле боятся одинаково сильно.

– Я… сейчас, – буркнул он.

Он демонстративно, с психами, натянул одноразовые перчатки, взял новый контейнер и, стараясь не касаться ничего лишнего, наложил салат.

– Так устроит? – он швырнул контейнер на весы.

– Вполне, – кивнул я. – И на будущее: повежливее. Земля круглая, Авачинск маленький.

Я взял контейнер, наклеил чек и повернулся к соседке.

Она смотрела на меня, приоткрыв рот. Её огромные очки чуть сползли, и поверх оправы на меня глядели испуганные, но удивленные глаза.

– Держи, – я протянул ей салат. – Твой «Оливье».

Она машинально взяла контейнер. Её пальцы коснулись моих – холодные, ледяные даже в теплом магазине. Она тут же отдернула руку, но салат не выронила.

– Спасибо… – прошептала она.

– Пошли отсюда, – скомандовал я. – А то он сейчас взглядом в твоем салате дырку прожжет.

Мы вышли из магазина молча.

Я нес свои пакеты, она – свою корзинку с продуктами. На улице снова подморозило.

– Тебе помочь? – кивнул я на её ношу.

Она вздрогнула и прижала пакет к себе.

– Нет! Не надо. Я сама.

Я хмыкнул.

– Как знаешь.

Мы шли рядом по заснеженному тротуару. Странная пара: огромный я в расстегнутой куртке и она, маленькая, закутанная по самый нос.

– Зачем ты вмешался? – вдруг спросила она, не глядя на меня. – Я бы сама разобралась.

– Ага, видела бы ты себя. Он тебя чуть взглядом не раздавил.

– Он хам, – в её голосе зазвенела сталь. – Почему люди такие… грязные? Не снаружи, а внутри? Ему сложно надеть перчатку? Это же элементарное уважение к чужому здоровью.

– Люди ленивые, соседка. И злые. Не принимай близко к сердцу.

– Я не могу не принимать, – тихо сказала она. – Грязь… она везде. Если не следить, она поглотит.

Я посмотрел на неё. Она шла, глядя под ноги, старательно обходя каждое темное пятно на снегу, каждый окурок. Это было похоже на танец на минном поле.

– Слушай, – спросил я осторожно. – Это у тебя фобия такая?

Она остановилась. Поправила очки варежкой.

– Это не фобия, Глеб. Это… способ выживания.

Откуда она знает мое имя? Не «эй ты», не «Годзилла». Глеб.

Я почувствовал на себе её взгляд.

Она смотрела на меня как-то странно. Не как на соседа-хама. Она изучала мое лицо, мои плечи, мои руки. В этом взгляде была какая-то тоска. Словно она знала обо мне что-то такое, чего не знал я сам. Словно хотела что-то сказать, но запрещала себе.

На секунду наши взгляды встретились. В её зеленых глазах мелькнуло что-то теплое, мягкое. Она покраснела – я увидел, как румянец заливает щеки – и резко отвернулась.

– Спасибо за помощь, – буркнула она, ускоряя шаг. – Но дальше я сама. Не ходи за мной.

– Мы в одном доме живем, чудо, – усмехнулся я, догоняя её. – Мне по пути.

– Тогда иди медленнее! – крикнула она, не оборачиваясь. – Или быстрее! Не хочу, чтобы думали, что мы вместе.

– А что, стыдно с таким красавцем рядом идти?

– Слишком много внимания, – пробормотала она себе под нос, но я услышал. – Слишком… ярко.

Она почти побежала к подъезду.

Я остался стоять, глядя ей вслед.

Странная она. Колючая, дерганая. Но когда тот мужик на неё орал… мне захотелось свернуть ему шею. И этот её взгляд. Будто она смотрела не на меня, а сквозь меня.

– Загадка природы, – хмыкнул я, доставая сигареты, но вспомнив, что бросаю, сунул в рот мятный леденец. – Ладно, соседка. Живи пока.

***

Вечер вторника выдался паршивым. Смена была тяжелой – два ложных вызова и один настоящий пожар в частном секторе, где мы битый час проливали тлеющий сарай. Я провонял дымом, устал как собака и мечтал только о душé и банке пива.

Я только вышел из ванной, вытирая голову полотенцем, когда в дверь постучали.

Не позвонили – звонок я давно отключил, чтобы не будили, если сплю после суток. Именно постучали. Тихо так, деликатно. Скребся кто-то, а не стучал.

Тор, лежавший на коврике, даже не гавкнул, только ухо поднял и вопросительно глянул на дверь.

Я натянул футболку, проворчал что-то нецензурное и открыл.

На пороге стояла Соседка.

Без пуховика она казалась совсем крошечной. На ней были широкие домашние штаны и огромная серая толстовка, в которой она тонула. Волосы, обычно собранные в тугой пучок, сейчас растрепались и лезли в глаза. Но главное – на ней не было очков.

Без этой пластиковой брони её лицо выглядело моложе и… беззащитнее. Зеленые глаза смотрели испуганно, а под ними залегли темные тени.

Она переминалась с ноги на ногу, пряча руки в карманы толстовки, и покусывала губу.

– Привет, – буркнул я, опираясь плечом о косяк. – Пожар? Наводнение?

Она не ответила на подколку. Она вообще выглядела так, словно вот-вот расплачется.

– У меня… – голос у неё дрогнул. – У меня кран. На кухне.

– Что кран?

– Сорвало. Вода хлещет. Я перекрыла общий вентиль, но… я не могу без воды. А сантехник из ЖЭКа сказал, что придет только завтра после обеда. У них там авария на теплотрассе.

Она подняла на меня глаза. В них читалась настоящая паника.

– Я понимаю, что это наглость, – затараторила она, глядя куда-то мне в ключицу. – Мы не в тех отношениях… И я тебе уже должна за магазин… Но я заплачу. Сколько скажешь. Пожалуйста. Я не знаю, кого еще просить.

Она снова переступила с ноги на ногу.

Я вздохнул. Усталость никуда не делась, но оставить девчонку в беде, пусть и такую странную, совесть не позволяла.

– Инструменты есть? – спросил я.

– Н-нет… То есть, есть какой-то чемоданчик, остался от… от прежних жильцов.

– Ладно. Жди.

Я вернулся в квартиру, взял свой ящик с инструментами и вышел на площадку.

– Веди, Сусанин.

Она отперла свою дверь и тут же отступила, пропуская меня, но стараясь не коснуться даже одеждой.

Я вошел в её квартиру.

И обалдел.

Это была не квартира. Это была операционная.

Идеально белые стены. Светлый ламинат, на котором не было ни пылинки. Минимум мебели, и вся она какая-то… функциональная. Никаких статуэток, картин, ковров, разбросанных вещей. Ничего, что говорило бы о том, что тут живет живой человек.

Воздух пах хлоркой и лимоном. Резко, стерильно.

– Разувайся, пожалуйста, – тихо попросила она. – Вот тапочки.

Она поставила передо мной запакованные одноразовые тапки, как в отелях. Серьезно?

Я хмыкнул, влез в тапки (пятки свисали) и прошел на кухню.

Там царил тот же больничный порядок. На столешнице ни крошки. Только в раковине сиротливо лежал отломившийся гусак смесителя.

– М-да, – я осмотрел поломку. – Китайский силумин. Сгнил у основания. Запасной смеситель есть?

– Нет… – она сжалась. – А починить нельзя?

– Починить нельзя, можно заменить. У меня в кладовке валялся старый, но рабочий. Немецкий, надежный. Пойдет?

Она кивнула так быстро, что я испугался, как бы голова не отвалилась.

– Я сейчас.

Через пять минут я уже лежал наполовину под её мойкой, гремя ключами. Соседка стояла в дверях, не решаясь подойти ближе, но и не уходя.

– Подай разводной ключ, – попросил я из-под раковины. – В ящике, с красной ручкой.

Я высунул руку. Пару секунд ничего не происходило, потом я почувствовал холодный металл. Она положила ключ мне в ладонь, стараясь не коснуться кожи. Но её пальцы дрожали, и она всё-таки задела мое запястье.

– Извини, – пискнула она.

– Проехали.

Я провозился минут двадцать. Всё это время я чувствовал её присутствие. Она не уходила. Стояла и смотрела.

Когда я наконец затянул последнюю гайку и вылез из-под раковины, отряхивая колени, я резко повернулся.

И поймал её.

Она смотрела на меня. Не на мою грязную футболку, не на инструменты. На лицо. Взгляд был странным – изучающим, тягучим, будто она пыталась прочесть что-то, написанное у меня на лбу мелким шрифтом.

– Ты чего пялишься как на жертву, маньячка? – хмыкнул я, вытирая руки тряпкой. – Мужиков не видела?

Она вздрогнула и моргнула, словно просыпаясь. Щеки её залились пунцовой краской. Она тут же отвела глаза в пол, втянула голову в плечи, став похожей на испуганную черепаху.

– Я не… – голос её сорвался на шепот. – Извини. Я просто задумалась. У тебя шрам… над бровью?

– Бандитская пуля, – соврал я, не моргнув глазом. На самом деле в детстве упал с гаража, но ей знать необязательно. – Так что с оплатой?

Она встрепенулась, обрадовавшись смене темы, и метнулась в комнату. Через секунду вернулась, сжимая в руках кошелек.

– Сколько? Ты скажи, у меня наличные есть. Или могу перевести… Только телефон скажи. Я протру экран, прежде чем…

– Убери, – я захлопнул ящик с инструментами. Звук вышел громким в этой звенящей тишине. – Шутка это.

Она замерла.

– В смысле?

– В прямом. Денег не надо. Считай, это мой вклад в фонд борьбы с мировым потопом. Смеситель валялся без дела, руки у меня казенные. Всё, бывай, соседка.

Я подхватил ящик и направился в коридор, чувствуя себя слоном в посудной лавке. В этой стерильной белизне я казался себе огромным, темным и грязным пятном.

Уже у двери, когда я стягивал эти дурацкие одноразовые тапки, она вдруг тихо окликнула:

– Глеб!

Я обернулся. Она стояла в дверном проеме кухни, комкая край своей необъятной толстовки. Вид у неё был такой, будто она решилась прыгнуть с парашютом.

– Чай… будешь? – выпалила она, глядя куда-то мне в район колена. – У меня есть зеленый с жасмином. И черный. Кружки чистые, я их кипятком обдала. Два раза.

Это было неожиданно. И, честно говоря, странно трогательно.

Мне вдруг захотелось остаться. Сесть на её идеально чистой кухне, вдохнуть этот запах хлорки и жасмина и просто помолчать.

Но я глянул на свои руки в масле и саже. На футболку, пропитавшуюся дымом пожара.

– Не сегодня, маньячка, – усмехнулся я, берясь за ручку двери. – Я со смены, устал как черт, помыться хочу и спать завалиться. Да и собака не кормлена.

В её глазах мелькнуло разочарование, но следом – явное облегчение.

– Хорошо, – кивнула она. – Тогда… спасибо. Большое. Ты правда меня спас.

– Обращайся. Только не топи.

Я вышел на площадку.

Дверь за моей спиной закрылась почти бесшумно. А потом началось: щелк-щелк. Один замок. Щелк-щелк-щелк. Второй. И еще задвижка.

– Как в бункере.

И все таки странная она. Смотрит так, будто душу вынимает, а потом боится чашку чая предложить. Но кран я ей починил на совесть. Хоть где-то у неё теперь не будет течь.