Толкаю дверь и вхожу в комнату к маме. Её тут нет, как и Лари, который сейчас на очередной тренировке вместе с командой Оливии. В помещении только Лекса с животом, который кажется вот-вот лопнет, на её кровати сидит Габи и вроде как ковыряет в носу. Лекса положив одну руку себе на живот разглядывает девочку и даже не замечает, что я пришла. В последнее время сестра очень рассеяна, а порой мне вообще кажется, что она немного поехала головой.

– Как ты? – спрашиваю сестру, и она, моргнув, выныривает из своих мыслей.

– Зачем она это делает? – шепотом спрашивает Лекса.

Перевожу взгляд на Габи, потом на сестру.

– Что именно?

– Габи уже минут пять ковыряется в носу, девочки так себя не ведут.

– Боже, Лекса, ей около трёх лет, чего ты от неё хочешь? Чтобы она пила чай из миниатюрной кружки, оттопырив мизинец или вышивала крестиком?

Сестра переводит на меня серьезный взгляд и спрашивает:

– То есть мой малыш тоже будет ковырять в носу?

Ну вот, об этом я и говорила, очередные странные размышления.

– Безусловно.

– Ужас какой.

Опускаюсь на край кровати и смотрю на сестру с улыбкой.

– А ещё поговаривают, что малыши какают, писают, срыгивают и ещё много интересных вещей вытворяют.

Лекса отодвигается от Габи и тут же морщится.

– Это ужас, я даже не знаю, как справлюсь со всем этим.

– Ты сильная.

Сестра печально улыбается и говорит, смотря на меня:

– Ты так не считаешь, но спасибо за поддержку.

Ничего не отвечаю, но с болью смотрю на сестру, которая заметно округлилась не только в животе, от её точёной фигуры не осталось ни следа. Лекса пытается усесться поудобнее, но каждое движение даётся ей с трудом, она морщится и тихо стонет.

– Доминик уже отпинал мне все внутренности, скажи мне, за что он меня так не любит?

– Ты придумала имя?

– Да, вчера с мамой долго разговаривали об этом и решили, что малыша будут звать Доминик. Когда он будет маленьким я буду называть его – Доми. Когда вырастет и станет непослушным, буду кричать – Доминик.

– Отлично придумано.

– Я так устала, постоянно хочу спать, но уснуть не могу. Хочу есть, но не хочу. И вообще всё очень странно, и я часто стала думать о том, что что-то пойдет не так. Я в этом уверена и мне… мне страшно от этого.

Подсаживаюсь ближе к Лексе и говорю:

– Всё будет хорошо.

– Ты этого не можешь знать.

– Но ведь лучше думать так, чем терзать себя вымышленными проблемами.

– Что это у тебя с лицом?

Прикасаюсь к скуле, и меня моментально уносит в воспоминания о прошедшей вылазке, которая закончилась только вчера. Это было тяжело. С каждым разом зараженные становятся всё яростнее и сильнее. Дождь, которому я была свидетелем четыре месяца назад, изменил их. Тела зараженных словно покрылись бронёй цвета аметиста. И теперь, спустя столько времени, они стали охотиться на не зараженных. Раньше, они просто бросались на нас из-за какой-то ярости, что сидела у них внутри. А теперь они голодны. Я не думала об этом вплоть до того, пока на Пантифика не напал один зараженный, он не пытался нанести ему вред как раньше, но тут же вцепился зубами в руку, благодаря только плотной куртке, зараженный не добрался до тела.

И с каждым разом, что мы выходим за периметр, то находим не просто тела погибших, а обглоданные до костей останки. Человек больше не является самым опасным хищником, теперь мы – те, кто не заразились, стали едой, которая необходима для зараженных.

– Так что с лицом? – спрашивает Лекса и вытаскивает меня из воспоминаний.

– Ничего. Упала.

– Ты каждый раз так говоришь, – недовольно причитает беременная мадам.

– Я не хочу пугать и расстраивать тебя.

– Я расстраиваюсь каждый раз, когда ты уходишь.

В последнее время наши разговоры постоянно приходят к тому, что Лекса просит меня прекратить выбираться наружу. Но я отказываюсь. У меня есть на это веская причина. Дело в том, что я уверена, рано или поздно база станет непригодной для жизни. Не знаю почему я так уверена в этом, но мои мысли довольно часто кружат мимо этой параноидальной идеи. Что-то может пойти не так, на нас нападут люди или же зараженные. Что-то случится с электричеством и тогда кислороду будет довольно-таки проблематично попасть в подземный бункер. И если я не буду выходить на поверхность, то то, что мы увидим после выхода с базы, снесет нам крышу, мы будем максимально неподготовленными и погибнем.

Все, кто не носит чёрное или же белое, даже не подозревают, что стало с миром на поверхности. Ведь черные не могут рассказывать то, что происходит на заданиях, а медики, все как один, подписали документ, благодаря которому всё, что они узнают для лечения раненых или же для поиска вакцины, остаётся под строгим запретом на распространение. Наше правление решает, что желтые должны знать, а чего им знать не следует. Поэтому мама и Лекса продолжают жить в неведении. И пусть пока всё так и остаётся. Мама и так напереживалась за свою жизнь, а Лексе нервничать вообще нельзя.

– Боже, я снова хочу писать, – говорит Лекса и с трудом поднимается с кровати, смотрит на Габи, которая прекратила копать тоннели у себя в носу и говорит. – Габриэла, я скоро вернусь.

Девочка кивает ей и тоже сползает с кровати. На базе мы уже больше семи месяцев, а Габи так и не заговорила. Наблюдая за маленькой красоткой, невольно улыбаюсь ей. Она безмерно милый и покладистый ребенок. Мама говорит, что если бы мы с Лексой были такими в детстве, то она родила бы по крайней мере футбольную команду, но мой спесивый нрав отбил у мамы подобное сумасшедшее желание.

Крик из ванной приводит меня в чувство. Подлетаю к двери и стучусь.

– Лекса?

– Алекс, помоги!

Открываю дверь и… вот чёрт! Лекса стоит в середине небольшой комнаты, её свободные серые штаны в крови.

– Алекс, так не должно быть. О, боже, с Доми что-то не так. Я знала. Я это знала.

– Стой здесь, я приведу медика.

Выбегаю из комнаты и тут же возвращаюсь. Беру Габи на руки и бегу так быстро, как только могу, за спиной слышу очередной крик сестры и ускоряюсь. Не дожидаясь лифта, отправляюсь на лестничную площадку и бегу на нужный этаж. Нахожу доктора Эмета в своей палате. Запыхавшись, говорю:

– Там человеку плохо. Беременная, срок восемь месяцев. Кровотечение.

Эмет быстро скидывает нужное в свой чемоданчик и окликает девушку ассистентку, которая теперь работает на моём месте. Отдаёт указания ей, и мы бежим обратно. Габи маленькая, но нереально тяжелая. Оказавшись в комнате, замираю на пороге, а доктор отправляется к кровати, на которой лежит Лекса, мама сидит возле неё и держит за руку, сестра кричит и корчится, на лице выступил пот, в округе всё в крови. Отворачиваю Габи от неприглядной картины, и в итоге, сама не выдержав воплей Лексы и боли, что написана на её лице, выхожу за дверь.

– Габи, пойдем, я уведу тебя в комнату с игрушками.

Девочка кивает и берет мою руку. Отвожу Габи в комнату, которая по большей части напоминает пятиминутный детский сад. Родители приводят сюда детей на небольшой промежуток времени, Мира – девушка, что работает здесь, с улыбкой принимает Габи, обещаю вернуться за ней через час и бегу обратно к Лексе.

О, Боже, я за неё так никогда не боялась. А что, если она не выживет? А ребенок? Почему пошла кровь? Все ведь было в порядке. Ещё не дойдя до двери замечаю маму.

– Почему ты здесь? – спрашиваю я.

Сейчас место мамы рядом с Лексой и только с ней.

– Доктор прогнал меня, – всхлипывает мама.

Неуместная тишина давит на нервы.

– Почему она больше не кричит? – спрашиваю я и не замечаю, как сжимаю пальцы в кулаки.

– Я не знаю, она… она, кажется, потеряла сознание.

Пытаюсь обойти маму, но она преграждает мне путь.

– Детка, не надо, не мешай докторам. Мы будем только мешать.

– А если…

– Нет! – отрезает мама, и я вижу за пеленой слёз решимость, которую видела лишь однажды, когда мама ворвалась в дом с ружьем, чтобы спасти меня. – Они знают, что делать, а мы только будем их отвлекать, а сейчас всё их внимание должно быть направлено на одно. Они обязаны спасти мою дочь и внука.

Дверь открывается, и оттуда выбегает невесть откуда взявшаяся ассистентка доктора Эмета, она сломя голову несется прочь. Сажусь рядом с дверью и прислушиваюсь к тому, что происходит в комнате. Ничего не слышно. Я успеваю трижды отговорить сама себя от похода в комнату, как ассистентка возвращается, кроме неё ещё трое белых.

Дела плохи.

Столько врачей в одном месте. Это очень-очень не хорошо.

Боже, Лекса, только выживи.

Я повторяю это десятки раз, но когда вижу, как ещё двое белых везут какую-то аппаратуру, то начинаю терять надежду. Не знаю сколько проходит времени. Даже предположить не могу. В голове вата, а во рту привкус горечи.

– Моя девочка, – причитает мама и снова закрывает себе руками рот.

Подсаживаюсь к ней и обнимаю. Мама наклоняется мне на плечо, до боли сжимает мою руку и начинает плакать. У меня же слёз нет. Но взамен им у меня есть одно из самых отвратительных чувств на свете – беспомощность.

Я ничего не могу сделать. Ничем не могу помочь.

Мама продолжает тихо ронять слезы, прохожие смотрят на нас, но я не обращаю на них внимания. Я не знаю ни одной молитвы, но сейчас я сочиняю свою и повторяю её раз за разом. Снова и снова прошу всевышнего спасти Лексу. Она ещё так молода. Ведь ей только через две недели исполнится семнадцать. Она не может испытать такой боли и умереть. Это несправедливо. Она должна, обязана жить.

Когда выходит доктор Эмет, его лицо – маска скорби.

– Нет, – говорю я и сжимаю маму ещё крепче.

Мама вскидывает голову и, увидев доктора, тут же начинает рыдать ещё громче, это больше не тихий плач, это вой волчицы, у которой отняли её волчонка.

– Что…

– Миссис Брукс, ваша дочь спит, ребенка мы сейчас заберем, с ним всё в порядке, но мы должны провести все необходимые…

Дальше я доктора не слышу, упираюсь затылком в стену и, смотря в потолок, улыбаюсь.

Спасибо, господи.

Лекса жива, ребенок тоже.

Поблагодарив всевышнего, снова возвращаюсь на землю.

– Нам пришлось сделать кесарево, вы сейчас очень нужны Алексии, ведь первое время ей просто необходима помощь, я не могу выделить вам людей, у нас их просто нет. Позже я напишу какой уход нужен пациентке и малышу.

Доктора начинают выходить из комнаты, и я вижу на руках у ассистентки доктора Эмета слишком сильно замотанный комок.

– Подождите, – просит мама.

Девушка останавливается и с улыбкой открывает нам дверь в новый мир. Лицо ребенка. Вот чёрт, я думала, что они более милые. Розовый, скорее красный ребенок, сморщенный и не похож на тех, что показывали на рекламе подгузников.

– Какой милый, – говорит мама.

Кошусь на неё и понимаю, она действительно так считает.

Все уходят, а мы отправляемся к Лексе.

Сестра лежит на соседней кровати, которая застелена больничными простынями, кровать, на которой она лежала ранее, нужно будет сжечь, потому что смыть всю кровь с неё невозможно. Лекса лежит с закрытыми глазами. Лицо бледное и неумиротворенное, кажется, что она зла. Конечно, из неё только что вытащили ребенка. Из её левой руки торчит катетер, к правой прицеплен какой-то пикающий аппарат.

– Она молодец, – говорит мама и убирает прядь волос со лба сестры.

– Безусловно, – соглашаюсь я.

Вот и всё, больше моя маленькая сестренка не является маленькой, теперь она мама настоящего, хоть и не самого красивого, но всё же ребенка.

Позже приходит доктор и рассказывает маме, как заботиться о Лексе. Оставляет лекарство и всё, что пригодится сестре, сообщает, что ребенка принесут только завтра. С ним всё в порядке.

Я так и не дожидаюсь, когда Лекса проснется, ухожу за Габи, привожу её и укладываю в постель. Отправляюсь к себе в комнату, понимая, что сегодня был один из самых странных дней в моей жизни. Я, черт возьми, стала тетей. Настоящей, взрослой тетей. Жесть.

Остаюсь в комнате какое-то время, мои соседи приходят и уходят, а я всё никак не могу прийти в себя. Больше никогда не подумаю о том, что Лекса слабая, она выдержала то, что я бы точно не пережила. Твою мать, да из неё только что вынули ребенка.

– Что с тобой? – спрашивает Кит.

Поднимаю взгляд от своих рук и только сейчас замечаю хмурого парня.

– Я стала тетей.

– Ты? Поздравляю, – без особого воодушевления говорит он, мнется пару мгновений и добавляет. – Так мы идём?

– Куда?

– Сегодня моя очередь, я хочу себе тигра.

Вот черт, я совсем забыла об этом.

– Да, конечно.

Поднимаюсь с кровати и направляюсь на этаж, где расположены спортивный зал и стрельбище. Именно там, в спортивном зале, за рингом находится неприметная дверь, которую в первые несколько раз я даже не замечала, а за нею хранится моё сердце, моё спокойствие и радость. Моя тату мастерская.

Добыть её пришлось с трудом, а точнее с новым шантажом с моей стороны. Келлер целых две недели футболил меня, но я была очень настойчивой. Я поклялась, что даже не задам ни единого вопроса по поводу его брата, а он найдет мне место для тату салона. Келлер сказал, что я идиотка, раз решила, что кому-то сейчас это будет нужно. Он ошибся. Оказалось, что это нужно многим, и тем, кому я делаю тату, в большей степени, нежели мне. Самое популярное, что у меня просят, – это… даты. За эти несколько месяцев я набила огромное количество чисел и за каждым из них кроется своя история, и в основном эта история грустная.

Вот дошла очередь и до Кита, он уже месяц ходит за мной и просит тату, но до сегодня я даже не знала, чего именно он желает. Тигр? Пусть будет он. Мне неважно, что делать, главное, на время забыть обо всём. Держа жужжащую машинку в руках, я забываю о том, что туман навсегда изменил наши жизни, я перестаю думать о последнем конфликте с мамой и Лексой, из головы улетучиваются все мысли об отце, который неизвестно где находится и жив ли он вообще. Набивая тату, я представляю, что каморка на базе номер восемь – это моя бывшая мастерская в баре. Иногда я даже слышу, как в воображаемом баре идут дела, музыка, смех и запах табака. Но стоит очередному обладателю новой отметки на теле уйти, вся тяжесть измененной жизни снова обрушивается на мои плечи. Возвращается переживание и злость на папу, натянутые отношения с мамой и сестрой тут же дают о себе знать, а зараженные и их черные тела машут мне руками в приветственном жесте на задворках моего сознания.

Проходя через зал, замечаю команду Лари, точнее, команду Оливии. Сногсшибательная брюнетка с военной выправкой и всегда вздернутым подбородком строга и холодна, но стоит её взгляду упасть на Хосе, который сидит на матах, как она тут же дарит ему сладкую улыбку, которая слабо вяжется с её стальным голосом и именно в этот момент она им пользуется:

– Стоять! Тридцать отжиманий!

Черные падают в упор лежа там, где бежали, и начинают выполнять приказ, а Оливия уходит с центра зала и, держа руки за спиной, отправляется к Хосе.

Машу Лари, его сил хватает только на то, чтобы кивнуть мне. Сейчас мы видимся с ним намного реже, и я каждый раз, как в первый, трясусь, когда его команда уходит на поверхность. В последний раз они потеряли троих. Мой друг своими глазами видел, как зараженные, словно стая голодных диких псов, разорвали одну из черных на куски. Команда Оливии не стала отбиваться, погибшая девушка послужила отвлечением для не зараженных и закуской для аметистовых тварей. Не знаю, каким чудом наша команда продолжает возвращаться в составе одиннадцати человек, но я этому благодарна. Кто бы не являлся нашим покровителем, он выполняет свою работу более чем на отлично.

Проходя мимо друга, склоняюсь и говорю:

– Лекса стала мамой.

Удивительно, но мои глаза наполняются влагой. Это что сентиментальность? Ребенок мне даже не понравился, но стоило поделиться этой новостью с действительно важным для меня человеком, как я тут же почувствовала легкий, но сладкий укол в районе сердца.

Лари перестает отжиматься и выпучив глаза, спрашивает:

– Да ладно?

– Ты думал, будет иначе?

– Нет… но… рано ведь.

– Да.

Раздаётся голос Оливии, он отскакивает от стен и заставляет меня ускорить шаг, оставляя друга разбираться с командиршей.

– Лари, отставить разговоры, ещё десять отжиманий!

Открываю дверь и вхожу в своё царство. Включаю свет и как можно быстрее стараюсь подготовить всё необходимое. Протираю антисептиком кушетку и натягиваю на неё целлофан, сверху кладу тканевое полотно. Обрабатываю всё, что только можно, расставляю на столике краску, обматываю машинку и оборачиваюсь к Киту.

– Так что за тигр такой?

– Хочу морду тигра на плече.

Молодость, почему-то именно это слово приходит на ум, видя стеснение и уверенность во взгляде парня.

– Куда он будет смотреть? Прямо…

– Только прямо, только вперед.

– Хорошо. Садись.

Кит устраивается на кушетке, и я по всем правилам начинаю наносить рисунок сразу же ему на плечо. Поправляю на лице медицинскую маску и сосредотачиваюсь на своей работе.

– Что с Келлером? – спрашивает Кит.

Вместо морды тигра перед глазами появляется лицо Келлера. После того как он отдал мне это место, мы мало разговаривали. Часто виделись на тренировках и вылазках, но переговоры были четкими и только по делу. Но я стала замечать на себе его взгляды непонятного характера. И стала я замечать его взгляды оттого, что сама смотрю на него чаще, чем нужно. Пару раз у меня даже были порывы спросить у него: чего это ты, Келлер, пялишься? Но я так и не сделала этого.

– Не у того человека ты спросил.

– Он стал какой-то раздражительный.

– Разве он бывает другим?

– Однажды, я слышал, как он смеется.

Мои брови взлетают вверх, даже представить не могу его смеха.

Я такого никогда не слышала. Кит продолжает свои мысли.

– Наверное, это из-за встречи.

– Может быть.

С нашей базы на большую встречу поедут тридцать человек. Кто именно это будет, нам конечно же не сообщают, но вся база уже на протяжении недели говорит только об этой встрече.

Встреча с президентом.

Да, как оказалось, старик жив и даже не болен. Он собирает огромное количество военных со всей страны, говорят, что там будут представители со всех баз, подразделений.

Даю Киту зеркало и предлагаю посмотреть на тигра, который смотрит только прямо.

– Круто, – восхищается парень и тут же спрашивает. – Будет больно?

– Немного.

Забираю зеркало, навожу краску в небольшие колбы и отодвигаю весь мир с его проблемами на задний план.

Включаю машинку и открывается дверь. На пороге ни кто иной, как объект нашего с Китом недавнего разговора.

– Брукс, нужно поговорить, – говорит Келлер, закрывая дверь каморки.

– Я тут немного занята.

Келлер переводит взгляд с меня на Кита и в приказном тоне произносит:

– Кит, свободен.

Да ты обалдел! Я не позволю украсть у меня время умиротворения. Я честно добыла краску и не позволю ей пропасть просто так.

– Я уже краску навела, она испортится…

Келлер возвращает на меня взгляд голубых глаз, и мы бодаемся взглядами несколько секунд. Мне безумно хочется оборвать эту немую борьбу, но сдаться я не могу. Какая-то внутренняя упертость заставляет меня не отводить взгляд, даже несмотря на то, что мои щеки начинают краснеть. После беседы в торговом центре так происходит постоянно, стоит нам немного дольше необходимого пялиться друг на друга, как я моментально начинаю испытывать неловкость. И самое поганое, что я понимаю отчего так происходит.

– Ладно, – говорит противник.

Келлер кивает Киту на дверь, отходит в сторону и одним движением снимает с себя черную футболку, а моя челюсть падает.

– Тогда добей моё тату.

Кит безмолвно уходит. Подлый предатель, как он мог оставить меня наедине с полуголым Келлером. Да, я его и обнаженным видела, но тогда не было этих нелепых странных взглядов.

– Ладно. Ложись.

Келлер садится, решаю не спорить и начинаю всё сначала. Орошаю его плечо и грудь антисептиком и протираю, разглядывая многогранное тату.

– О чём разговор? – спрашиваю я, переходя ближе к делу.

– Состоится встреча.

– С президентом? Это все знают.

– Я видел список. Полковник внесла тебя туда.

Жужжание машинки прекращается.

– С чего это?

– Я не знаю, но там же будет и Закари. Ты должна сделать вид, что не знаешь его и видела лишь однажды, когда он отобрал у нас доктора. Но я хочу, чтобы ты обходила и его и полковника стороной.

– Почему?

– Потому что они задавят тебя в своей битве.

Что за битва? Об этом решаю не спрашивать, по тону, каким ответил Келлер, и так понятно, что дальше на эту тему он разговаривать не будет.

– Ладно, – покладисто отвечаю я.

Продолжаю набивать тату, а точнее забивать то, что не закончил предыдущий мастер. Не могу не отметить рельефность тела Келлера. Внешне он очень даже хорош, жаль, что под сексуальной оболочкой скрывается редкостный говнюк.

– Почему тату не закончено?

– Парень, что делал его, мертв.

– Жаль.

Снова наступает тишина, и я продолжаю забивать пустующие участки. В основном я люблю работать в тишине и радуюсь посетителям, которые предпочитают молчать, но с Келлером это не работает. Я подмечаю его дыхание, то, как поднимается и опадает грудная клетка. Его непроницаемый взгляд, который он не сводит с меня. Тепло его кожи…

Фу, Алекс! Прекрати!

Пытаюсь отвлечься от позорных мыслей и переключаюсь на вопрос, который уже давно меня интересует, но задать его возможности не было.

– Почему ты всегда называешь меня по фамилии? Ты ко всем обращаешься по имени.

– Мне не нравится твоё имя, – тут же отвечает Келлер.

Вот козлина!

Вгоняю иглу немного сильнее и с упоением наблюдаю, как мышцы на груди Келлера напрягаются. Вот тебе, каждая капля выступившей крови приносит мне успокоение.

– Ты что – улыбаешься? – спрашивает он.

Не собираюсь скрывать своего триумфа.

– Да.

На мгновение встречаюсь с ним взглядом и успеваю заметить, что на его губах мелькает улыбка. Но она пропадает так же быстро, как и появилась там. Да что он за человек-то такой?

– Как ты думаешь, для чего полковник внесла меня в список? – спрашиваю я, продолжая забивать особо плавное и нежное изветвление.

– Не знаю, но ты не должна делать того, что она тебе прикажет.

– Как тебе известно, приказы не оспариваются, – говорю я и бросаю взгляд на Келлера. – За такие речи тебя могут наказать.

– Я знаю.

Если бы всё это мне говорил Лари, я бы сразу распознала заботу. Но Келлеру это ни к чему.

– Что такого она может приказать мне?

– Убить котенка, разлучить семью, предать… кого угодно.

Это уже перебор. Я не видела от полковника ничего плохого. Кроме того, благодаря ей моя семья сейчас под защитой, сыта и в тепле, я ещё должна благодарить её за слова, которые она сказала мне тогда, в своём кабинете. Думаю, если бы не она, то я бы окончательно расклеилась, но полковник заставила меня поднять голову и понять, что я не желаю быть добычей.

Не хочу слышать о полковнике что-то плохое, пусть даже это говорит её сын. Их проблемы детей и отцов меня не касаются.

– Не нужно делать из неё монстра.

– Она сама с этим отлично справляется.

Меня злят слова Келлера. Вгоняю иглу ещё немного глубже и провожу быстрыми движениями очередной закуток.

– Она сильная женщина, и думаю, её стоит за это уважать.

Я уважаю. Сразу после страха перед полковником, я стала её уважать и в какой-то степени подражать ей. Быть настолько могущественной женщиной сложно, но возможно.

– Ты не знаешь полковника, – напоминает мне Келлер и тут же морщится, когда моя игла доходит до его ключицы.

– Знаю.

– Ты глупая, – говорит Келлер.

Прекращаю работу и откладываю машинку в сторону.

– Ты невыносимый. Как ты можешь, просить меня о чём-то и тут же оскорблять?! Я не сделала тебе ничего плохого, а ты ведешь себя как му…

– Успокойся.

– Вот уж не надо…

Келлер хватает меня за руку и подтягивает к себе.

– Что ты делаешь?

Он молча и очень внимательно смотрит мне в глаза, поднимает вторую руку и медленно снимает с меня медицинскую маску. С одного уха, потом со второго. Я как уж перед удавом, дыхание спирает, и я не могу сказать ни единого слова. Если он решил заткнуть меня, то у него это получилось.

– У тебя снова волосы растрепались, – шепотом говорит он.

– Да ты издеваешься, – почему-то я тоже перехожу на шепот.

– Нет. Твои волосы мне нравятся.

Чтооо?

Келлер подцепляет двумя пальцами выбившуюся прядь и растирает её между пальцами, а потом нежно пропускает её по своей ладони. Наблюдает за скольжением до самого последнего, пока прядь не спасается притяжением земли.

Сердце колотится где-то в районе горла. Что происходит?

Келлер ещё немного тянет меня за руку, и я оказываюсь между его ног. Он так странно смотрит на меня, что я перестаю что-либо соображать и хочу сделать то, о чём не думала минуту назад.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, и кажется, мой голос становится ещё тише.

– Собираюсь поцеловать тебя.

Вот так значит…

– Это что ещё за бред?

– Я тоже так думал.

– Полнейшая глупость…

Кажется, что последнее слово я уже сказала ему в губы. Неожиданно, одним резким рывком Келлер подтягивает меня к себе и впивается в губы. Его берда сдавливают меня, глаза сами собой закрываются, и волна жара проносится, между нами. Не остаюсь в долгу и отвечаю на яростный напор.

Какого хрена происходит? Этот вопрос возникает и тут же исчезает из сознания. Ладони Келлера оказываются у меня на заднице, он сжимает её, и я мычу ему в губы. На мгновение Келлер отстраняется, открываю глаза и ловлю искры, что плещутся в его взгляде. Он встаёт с кушетки, и вот уже я сижу на ней.

Очередной поцелуй кажется более нежным, и теперь уже я сдавливаю берда, обнимая Келлера ногами и чувствую, насколько он хочет меня. Очень сильно.

Резинка с моих волос куда-то исчезает, и рука Келлера запутывается в них. Он склоняет меня немного назад, и его поцелуй переходит с губ на шею, он слегка прикусывает кожу. Пальцы на ногах сжимаются, и я тяну его за волосы назад. Теперь я целую его и выгибаю спину, чтобы почувствовать его тело и тут понимаю, что моя одежда мешает. Отстраняюсь и начинаю стягивать вверх футболку и тут открывается дверь.

Келлер моментально реагирует и оборачивается, прикрывая меня своей голой спиной. Вижу, как его плечи быстро поднимаются и опадают. Запыхался малыш. От этой мысли губы изгибаются в улыбке, быстро натягиваю футболку и слышу голос Келлера:

– Синтия, чего тебе?

– Да вы издеваетесь?! И вы туда же?

– Синтия, подожди пару минут за дверью, – произносит Келлер ровным, но стальным голосом.

Слышу, как дверь хлопает, и Келлер оборачивается. Вот чёрт. Теперь я не могу посмотреть ему в глаза. Отталкиваю его от себя и спрыгиваю с кушетки.

– Разговор не удался, – говорю я припухшими губами, рука так и тянется потрогать их.

– Я думаю иначе.

– Слишком много думаешь. Тебе пора.

Чувствую, что он смотрит на меня, но не могу заставить себя посмотреть в ответ. Мне становится невозможно стыдно и мерзко от себя самой. Если бы не Синтия, я бы отдалась Келлеру прямо здесь.

Почему он не уходит?

Проклиная себя, красные щеки и жар внизу живота, всё же поднимаю взгляд.

– Ты мне не нравишься, – говорю я полуправду.

Келлер поднимает свою футболку и, стрельнув в меня безразличием, говорит:

– Ты мне тоже.

Разворачивается, и я вроде как собираюсь выдохнуть, но он, не оборачиваясь, говорит:

– Брукс, убери волосы и переодень футболку.

Опускаю взгляд вниз и замечаю швы, которые должны быть внутри.

Скидываю футболку и переодеваю её ещё до того, как дверь за спиной Келлера закрывается. Но дух перевести мне не суждено, в моё царство врывается Синтия, и она, мягко говоря, негодует.

– Какого хрена?

– Я делала тату…

– И со всеми, кому делаешь тату, ты лобзаешься?

– Нет.

– Тогда ты выбрала не ту кандидатуру.

– Почему это?

Синтия смотрит на меня как на идиотку.

– Ты что не слышала, что я говорила о Хосе и Оливии? Отношения всё усложняют. Всё-всё-всё.

– Я думала, что ты ревнуешь Хосе…

– Что? Боже, Алекс, ты что несешь? Да я быстрее глаз на тебя положу, чем на Хосе, но мы в одной команде, и отношения, повторю ещё раз, всё портят. Из-за быстрого секса в комнатушке мы можем умереть!

– Ты преувеличиваешь.

– Это не так. Что, если у Келлера будет выбор спасти меня или броситься спасать ту, с кем у него был секс?

Синтия вылетает за дверь, но тут же возвращается.

– Твоя мама искала тебя.

Оставшись одна, я прячу лицо в ладонях и не знаю, что мне делать. Смеяться или плакать. За какие-то несколько минут я испытала столько эмоций, что кровь вскипела и не собирается остывать.

Я поцеловалась с Келлером и, да простит меня Синтия, мне это понравилось. В отличие от поцелуя с Рики, я испытала то, чего хотела получить от другого парня и не думала, что холодный Келлер, сможет зажечь ту самую искорку.

Через минуту покидаю каморку и всё равно ловлю себя на том, что улыбаюсь. Синтия права, но если судьба снова подкинет мне Келлера, который мне не нравится, то я повторю случай в кладовке.

Келлер не нравится.

Поцелуй очень даже неплох.