В целом военный поход Констанция в Армению в 338–339 гг. неоднозначно трактуется исследователями. П. Питерс и В. Портманн полагали, что победа Констанция над персидским принцем Нарсеем, который был убит в ходе битвы, а его гарем был захвачен в плен, представляет собой вымышленную историю, такой битвы в реальности просто не было, и римские, и армянские историки перенесли на события 338–339 гг. победу Цезаря Валерия над персидским царем Нарсеем, одержанную в 298 г. По мнению обоих исследователей, в римской и армянской историографии произошло удвоение битвы, один и тот же сюжет рассказали два раза, только при изложении событий 338–339 гг. персидский царь Нарсей причудливым образом превратился в персидского принца Нарсея[654].

Тем не менее из римских историков В. Портманн и П. Питерс рассматривали только сведения Феста, но Фест в своем «Бревиарии» четко упоминает: «В (битве) же при Наразаренсе, где был убит Нарсей, мы (т. е. римляне. — Е. А.) вышли победителями» (Narasarensi autem, ubi Narseus occiditur, superiores discessimus. — Festus, Braev. XI. 2). У нас нет оснований не доверять Фесту, который обстоятельно и подробно перечислил, сколько всего сражений Констанций провел против персов в общий период с 338–339 гг. по 350 г. Тем не менее подробное описание битвы дают именно армянские историки, поэтому мы не видим каких-либо серьезных причин подвергать сомнению сведения армянской историографии. Вместе с тем «Хронография» византийского монаха и хрониста Феофана содержит интересный пассаж, к которому, как мы полагаем, следует обратиться для уточнения некоторых деталей экспедиции Констанция в 338–339 гг.

Под 322–323 гг. (5815 год от сотворения мира) Феофан помещает небольшую заметку, согласно которой «Нарсес, сын царя персов, напал на Месопотамию и захватил город Амиду. В этом году Цезарь Константий, сын Константина, выступил в военный поход, нанес удар и по прошествии небольшого времени одержал такую победу в битве, что убил самого Нарсеса» (Ναρσής, ό υιός του των Περσών βασιλέως, κατέδραμε τήν Μεσοποταμίαν καί λαμβάνει πόλιν 'Άμιδαν. τούτφ Κωνστάντιος ό καίσαρ, Κωνσταντίνου παίς, πολεμεί καί πταίσας ολίγα τέλος ούτω τής μάχης έκράτησεν, ώς καί αύτόν άνελείν τόνΝαρσήν. — Theoph. Chron., ed. C. de Boor, p. 20, 1. 22–26).

Вслед за И. Марквартом В. Портманн датировал поход Нарсеса (= Нар-сея) 335 г., поскольку именно в этом году Констанций впервые разместился на востоке империи, в Антиохии[655]. X. Арсе, оценивая пассаж Феофана, пришел к выводу, что Констанций разгромил персидского принца Нарсея, которого исследователь все же идентифицирует как брата, а не сына царя Шапура II, именно в 335 г., и в награду за эту победу Констанций получил почетный титул Persicus Maximus[656].

Но у нас возникают серьезные сомнения в правильности подобных трактовок, поскольку другое сообщение того же Феофана позволяет датировать битву с Нарсеем более поздним периодом, 338–339 гг., в то время как титул Persicus Maximus, с которым Констанций упоминается в надписи из крепости Троезмис (Troesmis), отражал, на наш взгляд, именно кампанию 338–339 гг., а не 335 г. Под 336–337 гг. (5829 г. от сотворения мира) Феофан помещает запись о том, что «Сабор (т. е. Шапур II. — Е. Μ.), царь персов, напал на Месопотамию и осадил Нисибин, он размещался у (города) 63 дня, но не сумев одолеть (город) и захватить его, он удалился» (Σαβώρης, ό Περσών βασιλεύς, έπήλθε τή Μεσοποταμία πορθήσων Νισίβιν, καί παρεκάθισεν αύτήν ήμέρας ξγ', καί μή κατισχύσας λαβείν αύτήν άνεχώρησεν. — Theoph. Chron., ed. C. de Boor, p. 34, 1. 32–34–35, 1. 1). Сам В. Портманн датирует сообщение Феофана 337 или 338 г.[657], мы же полагаем, что в 338 г. персы вторглись в пределы империи в двух направлениях: сам царь Шапур II осадил Нисибис в Месопотамии, в то время как принц Нарсей захватил Амиду и затем направился в Великую Армению, где он отстранил от власти законного царя Тирана.

Соответственно, на наш взгляд, именно победа над Нарсеем дала Констанцию титул Persicus Maximus. Обратим внимание, что надпись, где Констанций наделен этим титулом, упоминает двух его братьев-соправителей, Константа и Константина II, но не упоминает их отца, императора Константина I Великого, что привело Г. Дессау, одного из первоиздателей надписи, к выводу, что этот эпиграфический памятник был воздвигнут в 337–340 гг., т. е. после смерти Константина I, но до смерти Константина II, убитого в ходе гражданской войны с Константом[658]. Для удобства позволим себе процитировать текст надписи полностью, цитируем по каталогу IGLRom по. 238, р. 251:

Imp[pp(eratores) Caesss(ares)] /Fl(avius) Cl(audius) Constantinus Al[amann(icus)

max(imus) Germ(anicus) max(imus) et] /Fl(avius) lul(ius) Constantius Sarm(aticus)

[Per]si[cu]s [max(imus) et] /[Fl(avius)] lul(ius) Constans Sarm(aticus) Pii Felices

Augg<g>(usti) / locum in parte limitis positum gentilium / Gotho[ru]m temeritati semper

aptis/simum ad [co]nfirmandam provincialium / [s]uorum [ae]ternam securitatem erecta

is/tius fabr[ic]ae munitione clauserun/t latru[nc]ulorumque impetum peren/nis mun[imi]nis

dispositione tenuerun<t> / adcurante Sappone v(iro) p(erfectissimo) duce limitis / Scythiae

Императоры Цезари Флавий Клавдий Константин, аламаннский величайший,

германский величайший, и Флавий Юлий Констанций, сарматский,

персидский величайший, и Флавий Юлий Констант, сарматский, благочестивые,

счастливые Августы, место (это), расположенное на участке границы

и всегда во всем готовое к безрассудству племен готов, после того как рядом

с этой мастерской для усиления вечной безопасности своих местных жителей

было сооружено укрепление, оградили и натиск грабителей удержали благодаря

возведению прочного укрепления — (выполнено) старанием Саппона,

мужа совершеннейшего, дукса скифской границы

Как видим, надпись была составлена на территории Малой Скифии — провинции, входившей в состав владений Констанция II, она сообщает о сооружении пограничных укреплений для усиления защиты провинции от готов, регулярно совершавших набеги на эти земли. В этом плане особую важность приобретают сведения Либания, который с восхищением утверждает, что Констанций «убедил самых кровожадных скифов (т. е. готов. — Е. Μ.), преданных Аресу, считающих спокойствие несчастьем, возлюбить мир» (Σκύθας τούς φονικωτάτους καί τούς ' Αρει τετελεσμένους καί δυστύχημα τήν ήσυχίαν κρίνοντας ειρήνην μέν επεισεν άγαπήσαι. — Lib. Or. LIX. 89, ed. R. Foersier). В итоге, продолжает Либаний, «скифское войско направилось в военный поход, соединившись с римским войском, и выступило против армии персов» (έξήλθε στρατόπεδον Σκυθικόν τη μέν 'Ρωμαίων χειρί συμβαλούμενον, τη δέ δυνάμει Περσών άντιταξόμενον. — Lib. Or. LIX. 92). Давая оценку переменам, произошедшим во взаимоотношениях Рима с готами, Либаний отмечает, что теперь в лице скифов Констанций «приобрел союзников вместо врагов» (άντί δέ πολεμίων συμμάχους. — Lib. Or. LIX. 93).

Очевидно, восторженные рассуждения Либания можно согласовать по времени со сведениями надписи из крепости Троезмис. Судя по всему, одержав ряд побед над готами и построив новые укрепления на дунайской границе, Констанций II заключил с готами мирный договор, который предусматривал поставку вспомогательных войсковых соединений, навербованных из готов, в римскую армию, и участие этих соединений в различных военных кампаниях. Э. Хрисос выделил три такие кампании, все они проводились против персов и развернулись, по мнению исследователя, в 348, 360 и 363 гг.[659] Тем не менее надпись из крепости Троезмис позволяет заключить, что готы приняли участие в войне против персов и в более ранний период, уже в 338–344 гг., когда развернулась первая, начальная фаза противостояния с персами в Месопотамии.

В. Портманн датировал заключение мира с готами периодом между 337–338 гг. (осада Нисибиса) и 342 г. (городские волнения и мятежи в Константинополе), а саму речь Либания — зимой 344/45 г.[660], соответственно, уже до 344 г., т. е. до знаменитой битвы при Сингаре, Констанций успел навербовать готов в свою армию и выступить вместе с ними против персов. Как детально установил Р. Берджесс, еще в конце июля 337 г., т. е. уже через несколько месяцев после смерти Константина, Констанций провел на дунайской границе против сарматов успешную кампанию, по результатам которой он присвоил себе титул Sarmaticus Maximus[661]. Мы полагаем, что тогда же Констанций заключил соглашение и с готами. Опять же согласно хронологии Р. Берджесса, в июне 337 г. Шапур II приступил к осаде Нисибиса в Месопотамии, но Констанций смог покинуть Константинополь и выступить на восток, в Антиохию, только в сентябре 337 г., и уже прибыв в Антиохию, он стал «270 готовить контрнаступление, ответный удар против персов[662].

Соответственно, в 338–339 гг. Констанций нанес в Месопотамии решительный удар по персам, которые все еще контролировали Амиду, и затем вторгся в Великую Армению, где нанес поражение войскам Нарсея и заставил персов оставить армянские земли. На наш взгляд, в титуле Persicus Maximus были отражены именно эти победы, а не мифическая кампания против персов, якобы проведенная в 335 г. (как утверждает X. Арсе)[663].

Возвращаясь же к надписи из Малой Скифии, отметим: ранее мы уже доказывали, что в феврале 340 г. император Констант, управлявший Италией, Иллириком и Северной Африкой, находился на территории Дакии Речной, где он занимался укреплением дунайского лимеса (CTh. XII. 1. 29; CTh. X. 10. 5), в то время как уже в апреле 340 г. Констант разместился в Аквилее, т. е. в Северной Италии (CTh. X. 15. 3). Официальное законодательство, которое четко фиксирует территориальные перемещения Константа в первой половине 340 г., позволяет заключить, что в феврале 340 г. брат Константа, Константин II, был еще жив, поскольку Констант узнал о вторжении Константина II в Северную Италию как раз во время своего пребывания в Дакии, в то время как в апреле того же года Константин II был уже мертв, поскольку он погиб в ходе боевого столкновения с войсками Константа и сам Констант теперь мог беспрепятственно находиться в Северной Италии.

Греческий историк Олимпиодор, чей труд дошел до нас только во фрагментах, сообщает, что «как говорят, во времена правления царя Константия… первоначально племя готов разоряет всю Фракию, а немного времени спустя и племена гуннов и сарматов совершают набег на Иллирик и ту же Фракию» (έν γάρ ταίς ήμέραις, φησί, Κωνσταντίου του βασιλέως… πρώτον μέν τό Γότθων έθνος πάσαν έπιτρέχει τήν Θράκην, έμελλε δέ μικρόν ύστερον καί τό των θύννων καί τό των Σαρματών καταδραμείσθαι τό τε Ιλλυρικόν καί αύτήν τήν Θράκην. — О1ушр., fr. 27)[664]. Э. Томпсон в свое время предположил, что набег готов, о котором говорит Олимпиодор, произошел зимой 346/47 г., соответственно, тогда же, по мнению исследователя, Констанций, разбивший готов, заключил с ними мирный договор, по условиям которого уже в 348 г. они приняли участие в войне с Персией в качестве союзников Рима. Э. Томпсон полагает, что перемещение готов на Ближний Восток произошло в 348 г.[665] В то же время исследователь отождествляет набег гуннов и сарматов с вторжением 376 г., когда готы, аланы и гунны перешли Дунай и начали разорять балканские провинции[666], тем не менее Э. Хомпсон, во-первых, не учитывает выражение μικρόν ύστερον ('немного времени спустя'), которое предполагает, что вторжение сарматов и гуннов состоялось вскоре после нападения готов, через небольшой промежуток времени, тогда как период между 348 и 376 гг. включает в себя без малого 28 лет. Во-вторых, и это самое главное, в 376 г. сарматы не перешли Дунай вместе с готами и гуннами, они были разгромлены в Паннонии еще в ходе военной кампании императора Валентиниана I в 373–375 гг., соответственно, мы считаем целесообразным пересмотреть датировку Э. Томпсона.

Прежде всего, кампания против готов во Фракии состоялась раньше 348 г. — сама надпись из Троезмис четко свидетельствует, что разбойные нападения готов (latru[nc]ulorumque) происходили уже в период 337–340 гг., мы полагаем, что эти нападения как раз и следует привязать к сообщениям Олимпиодора. Надпись из Троезмис наделяет Констанция и его брата Константа титулом Sarmaticus ('сарматский'), это позволяет нам заключить, что под вторжением сарматов Олимпиодор имел в виду либо дунайскую кампанию Констанция II, проведенную летом 337 г., либо боевые действия, развернувшиеся в начале 340 г. в Дакии, в последнем случае против сарматов воевал уже император Констант.

Поскольку хронологически Олимпиодор помещает вторжение сарматов после нападения гуннов, мы склоняемся к версии, что сначала, в 337 г., Констанций выступил против сарматов и готов, отразил их нападения и принудил готов к мирному договору[667], а в конце 339 г. сарматы вторглись в Дакию, в связи с чем Констант последовал на дунайский лимес, где он пребывал уже в феврале 340 г. К тому же следует подчеркнуть, что после 340 г. Констант более уже не размещался на Балканах, в землях Иллирика. В 341–342 гг. он воевал с франками на рейнском фронте, затем, в конце 342 г., пребывал в Северной Италии, в Милане, а в 343 г. предпринял экспедицию в Британию[668].

Слова же Олимпиодора о гуннах, очевидно, следует признать анахронизмом — впервые гунны вторглись в пределы империи только в 376 г., во времена Констанция они еще не были известны римским авторам и не контактировали с Римской империей, более того, ни один источник не сообщает о каком-либо взаимодействии сарматов и гуннов как до, так и после 376 г.

Соответственно, мы, вопреки мнению X. Арсе, предлагаем следующую реконструкцию событий: два титула, Sarmaticus и Persicus Maximus, которыми Констанций II обладал уже к 340 г., отражают две военные кампании, первая из них развернулась в 337 г. против сарматов, а вторая — в 338–339 гг. против персов[669]. В свою очередь, сама надпись из Троезмис была составлена в период между февралем и апрелем 340 г. — к февралю Констанций уже одержал победу над персами, но тогда еще был жив Константин II, в то время как к апрелю он был уже мертв.

Как видим, все источники, повествующие о персидской кампании 338–339 гг., называют в качестве места действия Месопотамию, куда вторглась армия державы Сасанидов. Антиохийский патриарх Михаил Сирийский (1126–1199) в своей «Хронике» сохранил интересные и важные сведения о строительной деятельности императора Констанция в Месопотамии. По словам Михаила, «в Месопотамии он (Констанций II. — E. Μ.) расширил и достроил Амиду, которую он назвал Августой» (En Mésopotamie, il agrandit et acheva Amid qu'il appela Augusta)[670]. Аммиан Марцеллин — автор, непосредственно живший в IV в., — в равной мере уточняет, что «Констанций, тогда еще Цезарь… в то же самое время, когда он заново построил город Антинополь, окружил (и Амиду) высокими башнями и стенами, и когда он разместил там склад со стенобитными орудиями, он сделал город страшным для врагов и приказал назвать его своим именем» (Caesar etiam tum Constantius… eo tempore quo Antoninupolim oppidum aliud struxit, turribus circumdedit amplis et moenibus, locatoque ibi conditorio muralium tormentorum fecit hostibus formidatam suoque nomine voluit appellari. — Amm. XVIII. 9. 1).

X. Арсе предположил, что усиление защиты Амиды было результатом персидского набега, совершенного принцем Нарсеем[671], и это неудивительно, поскольку Аммиан говорит о периоде 335–337 гг., когда Констанций еще был Цезарем, но не Августом. Тем не менее Аммиан не связывает укрепление Амиды с персидскими набегами, а Михаил Сирийский четко утверждает, что Констанций переименовал Амиду в Августу, т. е., по сути, дал городу не свое личное имя, а титул, только в форме женского рода, но этот же факт позволяет сделать вывод, что, когда Амида была перестроена, Констанций был уже Августом, т. е. полноценным императором, следовательно, возведение новых крепостных башен на стенах Амиды было результатом персидского вторжения 337–338 гг., а не мифической экспедиции 335 г., не зафиксированной в каких-либо других источниках, кроме «Хронографии» Феофана.

Мовсес Хоренаци и Павстос Бузанд дают нам подробные сведения о той экспедиции, которую Констанций II провел против Персии в Армении в 338–339 гг. По словам Мовсеса, армия, отправленная Констанцием, состояла из двух войсковых группировок, первая, южная, находилась под командованием некоего Маначихра (судя по имени — армянского нахарара), эта группировка включала в себя и войска, навербованные в Киликии. Подразделения Маначихра проследовали «в сторону Ассирии и Месопотамии», а другая группировка, восточная, под командованием Вахана (также армянский нахарар, союзный римлянам), включала в себя войска из Галатии, она отправилась «в сторону Атрпатакана («Атропатены, Адурбадагана — историко-географическая область Иранский Азербайджан на территории современного Ирана. — Е. Μ.») для защиты от персидского царя» («Маначихра с южным войском и с киликийским отрядом он послал в сторону Ассирии и Месопотамии… Вахана, родовладыку рода Аматуни, с восточной ратью и с галатским отрядом отправил в сторону Атрпатакана для защиты от персидского царя». — Мовсес Хоренаци III. 6)[672]°. Павстос Бузанд утверждает, что Констанций разместил основную базу (ставку, штаб-квартиру) своих войск в городе Сатала в Малой Армении («Он оставил свое войско около города Сатала») и «выбрал из предводителей армянского войска двух мудрых мужей»[673].

Тот же Павстос передает и другую важную деталь — незадолго до начала экспедиции против персов нахарары, союзные римлянам, «захватив семьи, бежали в сторону Греции и сообщили эту печальную весть нахарарам, состоявшим при многотысячном императорском войске»[674].

Из цитированных пассажей следует, на первый взгляд, что основная тяжесть боевых действий в Великой Армении легла на плечи собственно армянских нахараров, сформировавших из населения своих территорий войсковые соединения (дружины), вместе с этими дружинами они прибыли ко двору Констанция II. Дружины армянских нахараров, бежавших в пределы Римской империи, составили главную ударную силу, которая и была направлена в Армению. Констанций назначил двух командующих этими дружинами непосредственно из среды армянской знати. В то же время римская армия, представленная войсковыми контингентами из Киликии и Галатии, разместилась в Месопотамии и Атропатене, прикрывая армянских нахараров с юга и северо-востока, тем не менее мы полагаем, что римские войска не ограничились только ролью стороннего наблюдателя, они вошли на территорию Великой Армении и приняли активное участие в боевых действиях против персов.

Судя по всему, определенные войсковые контингенты римской армии прибыли в Армению для поддержки дружин нахараров и помощи им — трудно поверить, что непрофессиональные дружины нахараров, по сути, представлявшие собой народное ополчение, обладали такими ресурсами и боевым опытом, чтобы самостоятельно, без помощи римлян, эффективно противостоять персам и даже выбить их с территории Армении, поскольку проримская группировка армянской знати, отправившая Констанцию II письмо с просьбой о помощи, так и не смогла оказать сопротивление персам, ее собственных сил для этого было явно недостаточно.

Сведения армянских авторов позволяют проследить перемещение римских армий и в другие регионы — на наш взгляд, Месопотамия, наравне с Арменией испытавшая всю тяжесть персидского вторжения, получила новые римские войсковые соединения только из Галатии, точнее, из того региона, который Мовсес Хоренаци называет Галатией. Дело в том, что в начале 337 г. в связи с подготовкой к предстоящей кампании против персов император Константин I Великий перевел в Вифинию, провинцию, соседнюю с Галатией, множество подразделений своей полевой (экспедиционной) армии comitatenses, мы рассматривали этот сюжет в § 1 данной главы. Не исключено, что Мовсес Хоренаци, плохо осведомленный о римском административно-территориальном делении, просто перепутал Галатию с Вифинией, откуда, как мы полагаем, Месопотамия как раз и получила пополнение для своих пограничных гарнизонов.

Сама же экспедиционная армия еще с 324 г., после победы над Лицинием, размещалась во Фракии, на Нижнем Дунае, из этого региона она была частично отведена в Малую Азию. Но, как мы полагаем, те же самые соединения, которые в 337 г. прибыли в Вифинию, через год, в 338 г., отправились и в Месопотамию, чтобы защитить ее от новых вторжений персов. Естественно, Констанция II как римского императора в первую очередь интересовала защита собственно римских провинций, тем более, присоединенных к Римской империи сравнительно недавно, в 298 г. Месопотамия была одной из таких провинций, поэтому неудивительно, что Констанций поспешил перевести туда новые войсковые соединения.

Отметим и другой момент — римские войска прибыли в Месопотамию уже после того, как завершилась осада Нисибиса, поскольку выше мы уже пришли к выводу (вслед за Р. Берджессом), что осада города продолжалась два месяца, с середины июня по середину августа 337 г., тогда как Констанций прибыл в Антиохию не ранее сентября того же года. Зная о печальном опыте персидского вторжения и осознавая незащищенность Месопотамии, Констанций принял вполне логичное и абсолютно обоснованное решение направить свои войска не только в Армению, но и в Месопотамию.

Продолжая обзор топонимов, упомянутых Мовсесом Хоренаци, подчеркнем, что сведения о Киликии, на наш взгляд, следует признать недостоверными, — Мовсес говорит о войсках Киликии, отправившихся под командованием Маначихра в Месопотамию и Ассирию, но ранее, в § 3 главы I данной книги, мы уже показывали, что войска Киликии (Исаврии) на деле представляли собой только три небольших гарнизона, точнее, они состояли из трех легионов — I, II и III Исаврийских (Isaura). Каждый из этих легионов, в свою очередь, восходил к I Понтийскому легиону, который когда-то, в 288 г., дислоцировался в Исаврии. I Понтийский легион выделил из своего состава три вексилляции, которые и положили начало трем легионам с наименованием Isaura.

Но если защита столь тревожного региона, как Исаврия, строилась на основе вексилляций, позже преобразованных в легионы, т. е. армия Исаврии была совсем небольшой по численности (каждая вексилляция насчитывала в среднем не более 500 воинов), как тогда эти войска могли покинуть Исаврию, чтобы принять участие в персидской экспедиции Констанция II? С другой стороны, крайне маловероятно, что Мовсес имел в виду рекрутов, группы молодых юношей, навербованных в Исаврии и включенных в состав уже действующих регулярных подразделений, — как раз наоборот, где местная администрация Исаврии могла навербовать молодых воинов? Гражданское население Исаврии состояло только из городских жителей, города размещались на равнинных территориях, горные местности были заняты племенами исавров, неподконтрольными римской администрации. В этом случае группы рекрутов из городских жителей были нужны скорее для пополнения тех гарнизонов, которые размещались в самой Исаврии, т. е. I, II и III Исаврийских легионов, а не для того, чтобы отправлять этих рекрутов в другие провинции.

Важно выделить и новые сведения, касающиеся нахараров. Очевидно, те нахарары, которые находились в императорском войске, представляли собой войсковое подразделение comites sagittarii Armeni, мы говорили о нем выше. Слова Павстоса Бузанда предполагают, что нахарары, перебежавшие на сторону Констанция, известили о вторжении персов тех нахараров, которые к тому моменту уже служили при дворе императора, входили в состав его дворцовой гвардии, и мы полагаем, что эти «дворцовые» (придворные) нахарары (точнее, их дружины) и сформировали привилегированное войсковое подразделение, вексилляцию comites sagittarii Armeni, qq происхождение восходит к нахарарам из посольства Трдата к Константину I, которое состоялось зимой 324/25 г.

Наконец, еще один важный момент — временное размещение римских войсковых контингентов в Сатале фактически обозначает, что к 338 г. знаменитый XV Аполлонов легион (legio XV Apollinaris) был либо расформирован, либо переведен в другую крепость, поскольку в § 3 главы I данной книги мы уже доказывали, что этот легион продолжал дислоцироваться в Сатале (провинция Малая Армения) в эпоху Второй Тетрархии (305–324), более того, вместе с двумя другими легионами Малой Армении он принял участие в кампании против гуннов, развернувшейся на территории независимой Великой Армении в 312–313 гг.

Мы склоняемся к версии о расформировании легиона — трудно поверить, что в ситуации, когда Констанций проводил мобилизацию войск и ему нужны были дополнительные военные силы, он не стал бы задействовать легионы, ранее размещавшиеся в Малой Армении. Судя по всему, к 338 г. один из этих легионов, XV Аполлонов, действительно прекратил свое существование, по неизвестным нам причинам он был расформирован, возможно, его кадровый состав пополнил другие войсковые подразделения. Но какие именно подразделения, другими словами — привела ли экспедиция 338–339 гг. к размещению в Малой Армении новых войсковых соединений и если да, то как были созданы эти соединения и на какой основе они функционировали?

В 1987 г. Ж. Дедеян пришел к выводу, что со времен Трдата III Великого, восстановленного на армянском троне с помощью римлян, армяне служили в римской армии в качестве федератов, т. е. обособленных этнических контингентов, получавших за свою службу жалованье и участвовавших только в крупных военных кампаниях. После завершения боевых действий они возвращались в свои родные земли, другими словами, на рубеже III и IV вв. армянские войсковые соединения представляли собой нерегулярные отряды, только периодически поступавшие на римскую военную службу. По мнению Ж. Дедеяна, ситуация несколько изменилась при царе Хосрове III (330–338), который, как утверждает исследователь, из-за усиливающегося давления со стороны персов даже был вынужден бежать в римскую Малую Азию, где он скрывался некоторое время. Как полагает Ж. Дедеян, именно к тому периоду восходят регулярные отряды тяжеловооруженной конницы (катафрактариев), они были сформированы из знатных нахараров, бежавших в римские земли вместе с Хосровом III[675].

Мы не можем согласиться с Ж. Дедеяном, поскольку, во-первых, он исходит из того понимания термина «федераты», которое более соответствует условиям эпохи Римской республики (внешний союзник Рима, с которым заключался союзный договор. Этот договор, конечно же, предусматривал поставку временной военной помощи, но, повторим, римляне принципиально воспринимали таких союзников как gentes externae, внешние народы/государства, живущие или расположенные за пределами Республики или, позже, империи). Между тем, как справедливо заметил Т. Штиклер, в IV в. содержание термина «федераты» принципиально изменилось — теперь под федератами понимали варварские племена (даже не государства), которые расселялись непосредственно на территории империи, получали целые регионы внутри империи и за это несли службу в римской армии[676]. Во-вторых, и это самое важное, ни один источник не сообщает о размещении в Римской империи отрядов нахараров вплоть до эпохи Констанция II, собственно, цитированный выше пассаж Мовсеса Хоренаци о присутствии нахараров в войске Констанция II можно признать первым упоминанием о службе таких этнических подразделений в римской армии, при этом не в рядовых, а в элитных войсках, в составе императорской гвардии.

Более того, у нас нет никаких сведений о том, что Хоеров III когда-либо пребывал в Римской империи, тем более в качестве беглеца-изгнанника, вместе со своими нахарарами. К сожалению, нет у нас сведений и о том, что Рим и Армения заключили между собой какой-либо союзный договор в 298 г., впервые армянские источники говорят о таком договоре только применительно к соглашению, которое заключили Константин I и Трдат III в 324 или 325 г. Крайне маловероятно, что уже в 298 г. Рим стал бы на равных заключать договор с Арменией, на тот момент Армения рассматривалась исключительно как вассальное государство, царь которого получил свою власть только благодаря римской военной помощи.

Поэтому следует признать, что, скорее всего, те нахарары и их дружины, которые в 338 г. перешли на сторону Рима, вряд ли могли послужить источником для формирования каких-либо новых войсковых соединений для Малой Армении — трудно представить, что знатные нахарары согласились бы разместиться в Малой Армении на правах рядовых пограничных гарнизонов. В 2014 г. мы уже обращались к вопросу о новых войсковых контингентах Малой Армении и пришли к выводу, что эти подразделения представляли собой два легиона, I и II Армянские (I и II Armeniaca), они были размещены в Малой Армении как раз в 338 г.[677], и учреждение их мы связали с кампанией против персов. Основанием для такого вывода нам послужило сообщение Мовсеса Хоренаци о пребывании войск Констанция II в городе Сатала. На наш взгляд, оба легиона находились в войске Констанция и получили свое название в честь территории, где они несли службу, — Малой Армении[678].

Сейчас мы могли бы добавить к нашей прежней точке зрения одну новую важную деталь: судя по всему, I и II Армянский легионы не просто заменили расформированный XV Аполлонов легион, очень вероятно, что они же вобрали в себя часть кадрового состава этого легиона, тем более что в этом легионе действительно служили опытные кадры, которые могли бы пригодиться при обучении молодых рекрутов, навербованных в два новых легиона.

Завершая параграф, посвященный римско-армянским взаимоотношениям 338–351 гг., мы хотели бы поставить еще один вопрос — почему же персидская экспедиция Констанция II, проведенная в Месопотамии и в Армении, потребовала перевода и привлечения к боевым действиям значительных войсковых контингентов из Малой Азии (Галатии, если верить словам Мовсеса Хоренаци, в действительности — Вифинии и предместий Константинополя, где они размещались к моменту персидского вторжения в Месопотамию)?

В значительной мере ответ на этот вопрос позволяет получить довольно интересный, но малоизвестный источник, нечасто привлекающий внимание специалистов по римской истории, — труд Абу-Али Мухаммеда ибн Мухаммеда Балами, персидского автора, жившего в X в. Если быть точным, его труд представляет собой сокращенный перевод на новоперсидский язык (фарси) знаменитой хроники арабского историка ат-Табари (жил в 839–923) «История пророков и царей», написанная во второй половине IX — начале X в. В этом смысле перевод Балами следует признать первым литературным произведением, написанным на языке фарси, для нас принципиально важна 15-я глава его хроники, где Балами дает сведения об одном важном эпизоде из времен правления персидского царя Хормизда II (302–309).

Согласно Балами, «Хормизд отправил армию в Сирию для того, чтобы собрать налог с царя Гассана. Тот же попросил помощи у Кесаря, но до того, как римская армия прибыла в Сирию, царь Гассана был убит, а войско арабов разбито. Из них четыре тысячи человек совершили вторжение в пустыню. В тот день, когда Хормизд выехал на охоту в сопровождении пятидесяти человек, эти арабы напали на него на границе пустыни и нанесли ему ранения, и он умер от своих ранений. Они прибыли и в другой раз, Шапур был еще ребенком, и они захватили часть Савада» (Hormuzd avait envoyé une armée en Syrie, pour exiger du tribute du [roi des] Ghassàn. Celui-ci demanda du secours au César; mais, avant que l'armée romaine fût arrive en Syrie, [le roi des] Ghassàn avait été tué, et l'armée arabe disperse. Quatre mille hommes d'entre eux firent une invasion dans le desert. Hormuzd, étant allé un jour à chasse, accompagné de cinquante hommes, ces Arabes l'attaquèrent à la lisière du desert et le blessèrent, et il mourut de sa blessure. Ils reviment une autre fois, Schàpour étant encore enfant, et s'emparèrent d'une partie du Sawàd)[679].

Несомненно, под Шапуром Балами имеет в виду персидского царя Шапу-ра II, взошедшего на трон в 309 г., а под наименованием (топонимом) Гассан — племенной союз (государство) Гассанидов, располагавшийся в основном на территории современной Иордании. Текст Балами позволяет заключить, что в период Тетрархии, когда правил царь Хормизд II, Гассаниды, одна из наиболее влиятельных арабских царских династий, постоянные конкуренты другой династии, правившей в землях Юго-Западного Ирака, — Лахмидов, были союзниками римлян, поскольку, согласно Балами, царь Гассанидов обратился за помощью именно к римскому императору («кесарю»), и тот отправил в Сирию свои войска.

Скорее всего, Балами верно отражает геополитическую ситуацию, сложившуюся тогда на Ближнем Востоке, — ранее, в § 1 данной главы, на основании коптского папируса из собрания библиотеки Бетти Честера в Дублине (публикация и перевод Н. А. Педерсена в ZPE за 1997 г.) мы уже доказывали, что царь Лахмидов, Амр, был союзником персов вплоть до своей смерти в 302 г., его сын, Имру' ал-Кайс, первоначально тоже поддерживал персидские внешнеполитические инициативы. Следовательно, Лахмиды не могли быть союзниками римлян в период Тетрархии, судя по всему, именно против арабов-Лахмидов Диоклетиан провел в 290 г. военную кампанию на границе Аравии Петрейской.

Но слова Балами о нападении тех же арабов-Гассанидов на земли Южного Ирака (Савада) в более позднюю эпоху, в период правления Шапура, вызывают у нас серьезные сомнения, поскольку другой арабский историк, ал-Масуди, четко утверждает, что, когда Шапуру было 16 лет (Sabour, dès qu'il eut atteint l'âge de seize ans), «в это время арабы захватили Савад в Ираке» (Les Arabes s'emparèrent, à cette époque, du Sawad de l'Irak). По словам ал-Масуди, «главным из племен, которые совершили завоевание Ирака, было племя Иад» (La principale des tribus qui firent la conquête de l'Irak était la tribu de Yad). Как рассказывает ал-Масуди, племя «Бену-Иад провело лето в Месопотамии и зиму в Ираке; один из их соотечественников, Лакит, служивший в армии Шапура, следом отправил им письмо, чтобы побудить их к бдительности и сообщить об атаке, которая замышляется против них» (Les Benou-Yad passaient l'été dans la Mésopotamie et l'hiver dans l'Irak; un de leurs compatriots, Lakit, qui servait dans l'armée de Sabour, leur adressa le message suivant, pour éveiller leur vigilance et les informer de l'attaque qu'on méditait contre eux).

Тем не менее, продолжает ал-Масуди, племя «Бену-Иад… продолжало свои грабежи в Ираке и опустошение возделанных земель (Савада)» (les Ве-nou-Yad… continuèrent leurs razias dans l'Irak et en ravagèrent la portion cultivée (Sawad)). В итоге, как следует из текста ал-Масуди, арабы жестоко поплатились за свою беспечность — «немного времени спустя персы напали на Иади-тов и уничтожили их; только небольшое количество смогло бежать в земли греков» (Peu de temps après, les Perses tombèrent sur les Y adites et les exterminèrent; un petit nombre seulement put se réfugier dans le pays des Grecs)[680]. И. Шахид пришел к выводу, что экспедиция Шапура состоялась в 326 г. (мы бы перенесли дату на год ранее, в 325 г., как известно, Шапур II родился в 309 г., следовательно, именно в 325 г. ему исполнилось 16 лет, возможно, более точной будет даже датировка 325–326 гг., т. е. весь год, когда ему было 16 лет) и целью этой экспедиции были мятежные Лахмиды во главе со своим царем Имру' ал-Кайсом. Эта карательная экспедиция была вызвана, по мнению И. Шахида, вторжением Лахмидов в земли, подчинявшиеся непосредственно персам, входившие в состав империи Сасанидов. Соответственно, в результате боевых действий Лахмиды были разгромлены, а сам Имру' ал-Кайс и остатки его армии бежали в пределы Римской империи, где император Константин принял их как союзников (федератов) и разместил на границе римской провинции Аравия Петрейская. С того времени, как полагает И. Шахид, Лахмиды стали неизменными и постоянными союзниками римлян[681].

Мы принимаем трактовку И. Шахида, поскольку ранее, в § 1 данной главы, мы уже показывали, что могила самого Имру' ал-Кайса находилась на римской территории, следовательно, он и его войска несли службу в пользу римлян, более того, надпись на могиле четко утверждает, что Имру' ал-Кайс поставил в римскую армию отряды арабской кавалерии. Единственное, что мы можем добавить, — судя по всему, вторжение Лахмидов в персидские пределы состоялось не без помощи римлян, поскольку из слов ал-Масуди следует, что перед вторжением арабы некоторое время находились в Месопотамии, а этот регион еще с 298 г. контролировался римлянами, более того, тогда же римляне разместили там III легион Киренаики (см. § 2 главы II первого тома нашего исследования). Это означает, что римляне временно предоставили свою территорию Лахмидам как плацдарм для дальнейших передвижений, естественно, Риму было крайне выгодно ослабление персов в данном регионе, тем более что персы не оставляли попыток вернуть Месопотамию под свой контроль.

Не исключено, что личное имя Лакид, встречающееся в тексте ал-Масуди, в действительности представляет собой несколько видоизмененную версию этнонима Лахмиды (по крайней мере, если судить по французскому переводу К. Барбиера де Мейнара) и племя Бену-Иад, столь красноречиво представленное на страницах хроники ал-Масуди, входило в союз Лахмидов, подчинялось им и действовало по соглашению с ними. А это, в свою очередь, позволяет прийти выводу, что под арабами, которые, по словам Балами, вторглись в Ирак при царе Шапуре, следует понимать уже не Гассанидов, а Лахмидов, — в таком случае, на наш взгляд, те 4000 арабов, что в свое время напали на царя Хормизда II, убили его, а затем разграбили Южный Ирак, в действительности представляли собой союз Лахмидов, при этом только его остатки, переместившиеся в римские земли после карательной экспедиции Шапура II.

Следовательно, можно допустить, что в 325–326 гг. римская армия в Аравии Петрейской получила ценное пополнение в лице 4000 конных воинов, они разместились на границе провинции Аравия Петрейская. Но пассаж Балами подводит нас и к другому выводу — очевидно, что защита северной провинции, Сирии, уже в эпоху Тетрархии в основном была возложена на союзные отряды арабской кавалерии, которые получали ранг регулярных войсковых подразделений, постоянных гарнизонов, и эти кавалерийские соединения формировались из представителей племен Гассанидов. Слова Балами о том, что Хормизд II разбил Гассанидов до того, как к ним на помощь подошла римская армия, свидетельствуют, что в Сирии на тот момент было мало собственно римских войсковых подразделений, тем более на границе этого региона. Ранее, в § 2 главы II первого тома нашего исследования мы уже демонстрировали в сводной таблице, какие пограничные гарнизоны в тот период (293–305) защищали ближневосточные провинции, основой для нас послужили материалы эпиграфики, упоминающие те или иные легионы, алы и когорты.

Эпиграфические документы четко показывают, что в 293–305 гг. львиная доля профессиональных войсковых подразделений (т. е. легионов, ал и когорт), охранявших ближневосточный лимес, располагалась не в Сирии или соседней Месопотамии, а в более южных Палестине и Аравии[682]. Следовательно, совершенно неудивительно, что инцидент, произошедший во времена правления царя Хормизда II (302–309), потребовал привлечения дополнительных римских сил, которых на тот момент в Сирии просто не было. Судя по всему, та римская армия, о которой говорит Балами, представляла собой алы, когорты и легионные вексилляции из Палестины и Аравии.

Вернувшись же к вопросу о персидской экспедиции Констанция II в 338–339 гг., развернувшейся в Месопотамии и в Великой Армении, мы понимаем, почему Констанций привлек для этой экспедиции подразделения, ранее дислоцировавшиеся в Малой Азии, на берегах Понта или Босфора, — в самой Сирии или Месопотамии не было того количества местных гарнизонов, какое требовалось для эффективной защиты провинций от персидских набегов, эти регионы испытывали недостаток в профессиональных вооруженных силах в первую очередь. Уже в последние годы правления Константина дефицит военных кадров осознавался в полной мере — надпись протектора Винцентия (составлена в 334 г. на территории Сирии или Месопотамии), которую мы цитировали в § 1 данной главы, явно свидетельствует, что местные гарнизоны не справлялись с периодическими рейдами арабской кавалерии, совершенно ясно, что теперь главными противниками римлян стали уже Гассаниды.

Констанций II прекрасно понимал, что ему необходимо пополнить военные силы Сирии и Месопотамии, усилить защиту этих регионов, поэтому он поспешил разместить там (главным образом в Месопотамии, которую непосредственно осаждали персы) подразделения той экспедиционной армии, которая ранее размещалась во Фракии, а в 337 г. была частично переведена в Малую Азию, в Вифинию. Поэтому совсем не случайно Юлиан Отступник, рассказывая о битве при Сингаре, произошедшей в 344 г.[683], отмечает, что под командованием Констанция находились те войска, которые ранее принимали участие в войнах Константина I Великого: «Вместе с твоим отцом они участвовали во многих битвах и всегда одерживали верх, поэтому у них создалось впечатление, что они непобедимы» (καί τφ πολλάς συγκατειργάσθαι τφ πατρί τφ σφ μάχας καί κρατήσαι πανταχοΰ τό δοκείν άηττήτους είναι συνηγωνίζετο. — Jul. Or. I, 24b, ed. W. C. Wrighi)[684].

Как детально установила К. Мосиг-Вальбург, битва при Сингаре развернулась на территории между рекой Хабур в Сирии и горным массивом Джебель Синджар на северо-востоке Ирака, рядом с городом Синджар, ближе к сирийско-иракской границе, в целом, по мнению К. Мосиг-Вальбург, возможна локализация битвы вплоть до современного Мосула в том же Ираке, в верховьях Тигра[685]. Соответственно, не подлежит сомнению, что боевые действия затронули именно верховья Тигра, а значит, в 344 г. войсковые подразделения римской экспедиционной армии, когда-то воевавшие вместе с Константином, размещались в Месопотамии.

А это, в свою очередь, подразумевает, что подразделения армии Константина, переведенные из Малой Азии на персидский фронт в 338–339 гг., продолжали дислоцироваться в Месопотамии и в середине 340-х гг., возможно, они находились там и позже, тем не менее в § 2 данной главы мы уже рассматривали надписи, упоминающие соединения экспедиционной армии, и все эти надписи вновь происходят с территории Аравии, но не Сирии и Месопотамии. Возможно, ближе к 342 г. военный начальник (magister militum) Флавий Гермоген, командовавший экспедиционной армией во Фракии, перевел на Ближний Восток еще несколько подразделений (мы разбирали этот сюжет на основе надписи из Фракии, упоминающей Гермогена, см. § 2 данной главы), но в целом, как показывают эпиграфические документы, после завершения активной фазы боевых действий Констанций отвел экспедиционные войска на арабскую границу, т. е. в более южные регионы.

Возможно, определенную роль в принятии этого решения сыграл тот факт, что к середине 340-х гг. лимес Сирии и Месопотамии уже был оснащен вполне достаточным количеством новых гарнизонов, не исключено, что часть этих гарнизонов составляли и подразделения, переведенные из Малой Азии, — Либаний утверждает, что незадолго до битвы при Сингаре Констанций, узнав о концентрации персидских войск на противоположном берегу Тигра, приказал «тем, кто размещен на охране границ» (τούς έν τη φυλακή των ορών ιδρυμένους. — Lib. Or. LIX. 102), т. е. гарнизонам сторожевых постов, удалиться и не препятствовать переправе персов, чтобы тем самым заманить их в засаду. Юлиан Отступник также сообщает, что на берегах Тигра «были возведены сторожевые крепости» (ήρθη δέ έπ' αύτω φρούρια. — Jul. Or. I, 22a, ed. W. C. Wrighi)[686]. К. Мосиг-Вальбург полагает, что упомянутые Либанием сторожевые укрепления не формировали твердую и постоянную границу, с развитой и многоуровневой системой оборонительных сооружений, они представляли собой всего лишь один из участков локальной защиты, в их задачи входила оборона региона от набегов кочевников и надзор за перемещениями врагов вдоль противоположного берега Тигра[687].

Мы же полагаем, что такая характеристика применима скорее к состоянию обороны Месопотамии на момент 334 г., когда сторожевые посты и их гарнизоны (agrarienses) не могли справиться даже с мелкими набегами арабов (надпись протектора Винцентия, см. § 1 данной главы), но после битвы при Сингаре ситуация значительно изменилась. Ранее, в § 1 данной главы, мы уже цитировали сообщение Аммиана Марцеллина, который тоже упоминает гарнизоны agrarienses и утверждает, что персидский полководец Ногодарес, пытавшийся прорваться в Месопотамию, был отбит именно войсками agrarienses. На наш взгляд, причина подобных изменений заключалась как раз в том, что Констанций все же оставил в верховьях Тигра и Евфрата часть своих экспедиционных войск, с которыми он прибыл в Месопотамию в 338–339 гг.

Главным и прямым подтверждением нашего вывода служит свидетельство Юлиана Отступника, который предельно четко сообщает, что в 350 г., перед тем как отправиться в Галлию воевать с узурпатором Магненцием, Констанций II «наполнил сирийские города военными машинами, сторожевыми отрядами, продовольствием и другим снаряжением» (άλλά τάς μέν έπί τη Συρία πόλεις μηχανημάτων καί φρουράς καί σίτου καί τής άλλης παρασκευής έμπλήσας. — Jul. Or. I, 26d, ed. W. C. Wrighi). На основании сведений Юлиана мы можем утверждать, что в 350 г., незадолго до своего похода в Галлию, Констанций II оставил в городах Сирии войсковые гарнизоны, которые должны были защищать земли данного региона от новых нападений со стороны персов. Соответственно, мы идентифицируем эти войсковые гарнизоны как подразделения экспедиционной армии, прибывшие в Месопотамию и в Сирию еще в 338–339 гг.

По крайней мере, мы полагаем, что определенная часть тех сторожевых отрядов, которые Констанций II разместил на сирийском участке ближневосточной границы в 350 г., представляла собой войска, переведенные в Месопотамию и в Сирию из Малой Азии еще в 338–339 гг., как раз в ходе начального этапа персидской экспедиции Констанция II. На наш взгляд, Констанций II действительно оставил часть своих полевых войск на границе с Персией, где они должны были оборонять вверенные им территории от новых вторжений персов. Эти сторожевые гарнизоны и далее продолжали дислоцироваться на персидском фронте, где они достаточно успешно отражали набеги персов. Мы полагаем, что даже окончательно разгромив Магненция в 353 г., Констанций не стал возвращать или переводить в другие регионы экспедиционные войска, оставленные в 350 г. на сирийской границе.

В качестве дополнительного подтверждения мы хотели бы привести сведения источника, к которому редко обращаются при изучении позднеримской военной организации, — сочинения «Жизнь св. Малха», написанного Иеронимом Стридонским. Малх был сирийским монахом-отшельником, жившим в пустынной местности вблизи города Халкида. Иероним написал его биографию на основании рассказа самого Малха, с которым отец церкви встретился лично. Судя по всему, эта встреча произошла в 373 г., во время пребывания Иеронима в Сирии[688]. Согласно сведениям Иеронима, Малх родился в городе Нисибис, где его семья владела земельным участком (Ego, inquit, mi nate, Nisi-beni agelli colonus, solus parentibus fui. — «Сын мой, — говорит он, — я был единственным сыном у родителей и возделывал участок земли в Нисибисе»).

В юности Малх принял решение стать монахом-отшельником и поселиться в ските, в связи с этим он покинул отчий дом и отправился в пустыню, располагавшуюся к западу от Нисибиса, вблизи города Халкис. По словам Малха, он не смог пойти на восток, «поскольку рядом находились Персия и сторожевые посты римских воинов» (propter vicinam Persidem, et Romanorum militum custodiam. — Hieronymus. Vita Malchi, 3 — PL. Vol. 23. Col. 56В). Далее Малх рассказывает о том, как он был захвачен в плен арабами, часто нападавшими на эти места, бежал из плена и вместе с женщиной, которую он тем не менее взял в жены, прибыл к римскому военному лагерю (крепости) (ad Romana per desertum castra venimus — «через пустыню мы достигли римского лагеря»), находившемуся, судя по сведениям Малха, под командованием трибуна (Oblatique tribuno — «нас привели к трибуну»), из этого лагеря их доставили уже непосредственно к дуксу Месопотамии Сабиану (inde transmissi ad Sabianum Mesopotamiae ducem. — Hieronymus. Vita Malchi, 10 — PL. Vol. 23. Col. 62A).

Каким периодом мы можем датировать этот эпизод? Как утверждает Малх, к востоку от Нисибиса находилась римская граница, следовательно, на тот момент Нисибис входил в состав Римской империи, но, как известно, в 363 г., когда император Юлиан Отступник вместе со своим войском потерпел от персов тяжелое поражение и сам погиб в сражении, персы навязали римлянам договор, по которому они вернули под свою власть Нисибис и часть Месопотамии. Об этом совершенно точно говорит римский историк Фест, по его словам, «римскому государству были навязаны (что ранее никогда не случалось) убыточные условия, чтобы (римляне) передали Нисибис и часть Месопотамии» (condicionibus (quod numquam antea accidit) dispendiosis Romanae rei publicae inpositis utNisibis et pars Mesopotamiae traderetur. — Festus, Braev. 29. 2).

Соответственно, эпизод, изложенный в «Жизни св. Малха», относится к периоду до 363 г., эти события произошли тогда, когда Нисибис еще находился под контролем римлян, а значит, до 363 г. на территории Месопотамии размещался целый ряд военных гарнизонов, они формировали укрепленную линию обороны (границу) и тем самым защищали Месопотамию от персидских и арабских вторжений. В этих гарнизонах (крепостях) несли службу пограничные войсковые подразделения, такие как алы, когорты или легионы (точнее, легионные вексилляции), но мы полагаем, что в них дислоцировались и некоторые из тех соединений, которые Констанций II перевел в Месопотамию из Малой Азии. Во всяком случае, совершенно точно можно сказать, что гарнизоны Месопотамии находились под командованием трибунов, граница провинции представляла собой сеть регулярных и связанных друг с другом оборонительных сооружений. На наш взгляд, военная организация Месопотамии приобрела такой вид именно благодаря Констанцию II и его персидской экспедиции 338–339 гг.

Поэтому с определенными оговорками мы можем согласиться с точкой зрения Э. Винтера и Б. Дигнас, которые отметили, что многочисленные сражения, развернувшиеся на сирийско-месопотамском участке римского лимеса в 338–359 гг., в итоге не привели к решающему перевесу сил персов, поскольку та защитная линия крепостей, которую соорудил Диоклетиан, надежно обороняла данные регионы от персидских вторжений. По мнению исследователей, крепости, воздвигнутые в период Тетрархии, активно функционировали и в эпоху Констанция II, они несли на себе основную тяжесть обороны Сирии и Месопотамии от нападений персов[689].

Мы же, наоборот, полагаем, что такая эффективная линия оборонительных сооружений и, самое главное, гарнизонов, которые несли в них службу, появилась в Месопотамии и в Сирии не в эпоху Тетрархии, а как раз наоборот, в период Констанция II, именно мероприятия Констанция II привели к тому, что в этих регионах разместились экспедиционные войсковые подразделения из Фракии и Малой Азии. В результате оборона Сирии и Месопотамии была, в отличие от ситуации середины 330-х гг., т. е. последних лет правления Константина I, значительно усилена новыми гарнизонами. Применительно к концу 340-х гг. мы можем говорить уже о наличии в данных регионах стабильной и постоянно функционирующей системы обороны, которая основывалась на прочной и четкой линии крепостей, где размещались различные войсковые подразделения.

Проблема лимеса Сирии и Месопотамии во второй половине 340-х — начале 350-х гг. органично затрагивает и более широкую проблему — организацию и структуру всего ближневосточного лимеса Римской империи в IV в. Впервые наиболее системно и последовательно эта проблема была рассмотрена в обобщающей работе Э. Люттвака, который предложил концепцию defence-in-depth ('защита в глубину'), подразумевая под данным термином двухуровневую систему обороны ближневосточных регионов. По мнению Э. Люттвака, первый, внешний уровень обороны составляли алы, когорты и легионы, располагавшиеся на ближневосточной границе, они несли службу вдоль всей линии границы, на всем ее протяжении, и эти подразделения первыми встречали удар врага. Они должны были сдерживать вражескую армию до прихода основных римских сил — экспедиционных армий, составлявших второй уровень обороны. Таким образом, как полагает Э. Люттвак, римляне организовали на Ближнем Востоке разработанную и методично действующую (рационализированную, rationalized) систему эшелонирования войск, когда войсковые подразделения располагались последовательно друг за другом вглубь провинции, выстраивались в две линии обороны от внешних границ провинции к ее внутренним землям, экспедиционные войска дислоцировались как раз во внутренних землях каждой провинции. Э. Люттвак отмечает, что внешние гарнизоны защищали свой регион до подхода экспедиционных войсковых соединений, последние же должны были подлаживать и усиливать внешние гарнизоны, действовать с ними согласованно[690].

В конце 1980-х — начале 1990-х гг. точка зрения Э. Люттвака была подвергнута решительной критике со стороны Б. Исаака, который пришел к выводу, что такой рационализированной, двухуровневой системы защиты в Римской империи IV в. никогда не было, более того, по мнению исследователя, слово limes ('граница'), постоянно встречающееся в источниках по IV в., обозначало не линию последовательно выстроенных друг за другом крепостей и других оборонительных сооружений, а только сам регион, где находились эти крепости, по большей части — целую сеть дорог, связывавших крепости и покрывавших всю территорию региона, регионы же, где размещались фортификации, подчинялись офицерам в должности дукса. В понимании Б. Исаака крепости могли быть разбросаны по всей территории провинции, не обязательно только на ее внешних рубежах, основной задачей таких сооружений были защита водных ресурсов и контроль за перемещениями кочевников, а также поддержание дорог в работоспособном состоянии. Б. Исаак отрицает возможность того, что крепости ближневосточного лимеса серьезно сдерживали натиск персов; сами крепости широко различались между собой по типу строения и видам применения, в их возведении и функционировании не было никакого единообразия, многие оборонительные сооружения в различные периоды выполняли гражданские функции, превращались в объекты гражданского назначения. По мнению Б. Исаака, в целом невозможно проследить и точно установить, когда крепости однозначно выполняли только военные задачи, а когда подчинялись гражданской администрации, подобная динамика была очень подвижной и изменчивой, что не позволяет говорить о сложившейся и четко фиксированной системе военной границы[691].

В свою очередь, в конце 1990-х гг. уже позиция Б. Исаака была подвергнута критике и полностью пересмотрена К. Цукерманом, выступившим в поддержку теории Э. Люттвака. К. Цукерман привлек множество нарративных и публицистических источников, которые, по его мнению, свидетельствуют, что термин limes подразумевал именно военную линию обороны, систему эшелонирования войск, при которой войсковые гарнизоны располагались последовательно друг за другом, с определенными интервалами между крепостями, линия этих крепостей как раз и представляла собой фиксированную границу империи, отделявшую римские земли от владении персов[692]. Тe источники, которые рассмотрел К. Цукерман, в основном повествуют о событиях либо второй половины IV, либо первой трети V в., тем не менее сведения «Жизни св. Малха», рассмотренные выше, позволяют заключить, что подобная линия крепостей существовала в Месопотамии уже к началу 350-х гг., другими словами, к началу 350-х гг. в Месопотамии сложилась фиксированная римская военная граница в виде последовательно выстроенных друг за другом крепостей, очевидно, эта система активно функционировала в регионе начиная с рубежа 340-х и 350-х гг. и вплоть до 363 г.

Проблема организационной структуры и функционирования позднеримского лимеса получила довольно подробное освещение и в исследованиях последних лет, особое место здесь занимает сборник статей «Трансформация границ: от поздней Античности до Каролингов», полностью посвященный феномену границы в обозначенную эпоху — границы в культурном, политикоадминистративном и географическом измерениях. Нас, естественно, интересуют статьи, рассматривающие политико-административный аспект применительно к эпохе поздней Античности. Позволим себе выделить две статьи сборника, затрагивающие указанную проблематику, — работы X. Арсе и П. Хитера, они, на наш взгляд, концептуально обобщили и синтезировали все достижения предшествующей историографии вопроса, более того, предложили новые подходы к решению проблемы позднеримского лимеса, значительно расширили диапазон и аспекты дискуссии.

На основании сведений анонимного трактата De Rebus Bellicis («О военных делах»), уже неоднократно цитированного нами ранее, X. Арсе пришел к выводу, что вплоть до середины IV в., когда, по мнению исследователя, был составлен этот трактат (в вопросе о датировке текста мы полностью солидарны с позицией X. Арсе), в Римской империи так и не сложилась система лимеса в смысле линии последовательно выстроенных друг за другом крепостей, слово «лимес» подразумевало просто любой пограничный регион, где оборонительные сооружения выполняли множество самых разных функций, без жесткой и однозначной привязки только к задачам обороны и военных действий в целом. Другими словами, по мнению X. Арсе, по своему содержанию слово «лимес» отражало пограничную зону, где развивалась торговая активность, обрабатывались земельные территории и осуществлялся политический контроль над местным населением. Римская провинциальная администрация использовала подобный регион для решения в первую очередь задач экономического и политического характера, а также вопросов общественной безопасности и для поддержания текущего, повседневного полицейского контроля (защита дорог, транспортировка товаров, отражение мелких грабительских атак, строительство амбаров и других складских помещений, предоставление убежища местному населению), тем не менее эта зона не была сосредоточена на выполнении исключительно военных задач, она не представляла собой фиксированный укрепленный барьер, нацеленный на защиту внутренних территорий от внешних врагов (в основном, как полагает X. Арсе, варварских племен), более того, сама идея такого барьера, снабженного сетью последовательно расположенных друг за другом крепостей, была впервые высказана в позднеримской публицистике только в середине IV в., как раз автором трактата De Rebus Bellicis.

Фактически, как отмечает X. Арсе, трактовка понятия «лимес» в смысле фиксированной границы, предназначенной исключительно для защиты и обороны соответствующей прилегающей территории, была предложена только в середине IV в., до этого времени подобная система организации границы не существовала в империи даже на уровне теории, в плоскости общественной мысли, только в середине IV в. была разработана и аргументирована идея лимеса как серии последовательно выстроенных крепостей, другой вопрос, что, по мнению X. Арсе, эта идея так и осталась на бумаге, рекомендации, предложенные автором трактата De Rebus Bellicis, так и остались нереализованными, не получили своего практического воплощения[693].

Оценивая тезис Э. Люттвака о наличии у римлян четко организованной и рационализированной системы защиты в глубину (defence-in-depth), П. Хитер подчеркнул, что римская оборонительная политика в IV в. включала в себя сразу несколько методов, представляла собой удачное и гибкое сочетание этих методов, не ограничиваясь только строительством крепостей на различных участках границы. Само размещение войск и фортификаций на границах империи, по мнению П. Хитера, ставило перед собой две задачи — не только защитить территории и дороги, но и усилить контроль над племенами, жившими за пределами римских границ, а также над союзными государствами, 302 располагавшимися вблизи римских земель[694].

Характер римской оборонительной политики различался в зависимости от специфики ситуации, сложившейся на том или ином участке границы. В таких регионах, как рейнский и дунайский фронты, римское правительство в основном практиковало два метода — строительство укрепленной линии оборонительных сооружений и регулярные превентивные военные кампании против варваров с целью доставить и расселить в пределах империи большие массы пленных, которые несли бы принудительную службу в пограничных гарнизонах и помимо этого обрабатывали бы выделенные им земельные участки[695].

В Северной Африке и на арабском участке границы организация системы обороны была совершенно иной. Защита этих регионов представляла собой не сплошную фиксированную линию крепостей, призванную оградить римские территории от нападений местных кочевых племен, но, скорее, разбросанные и удаленные друг от друга оборонительные сооружения, главная задача которых состояла в поддержании общественной безопасности внутри провинций и в контроле над передвижениями кочевников. В целом, по мнению П. Хитера, римская оборонительная стратегия не всегда предполагала только «защиту в глубину», она была основана на сочетании, комбинированном взаимодействии следующих трех методов: 1) строительство крепостей и размещение в них пограничных войсковых гарнизонов; 2) карательные или превентивные военные экспедиции против внешних врагов с последующим расселением пленных варваров внутри империи; 3) дипломатические интриги, внешнеполитическая разведка и искусное манипулирование на геополитической арене по принципу «разделяй и властвуй», этот принцип активно и неизменно работал во взаимоотношениях империи с союзными (клиентскими) государствами. Как отмечает П. Хитер, в тот или иной период времени и в том или ином регионе империя выбирала один из трех методов в качестве основного, но этот выбор зависел от военно-политического и географического контекста[696].

Дискуссия, представленная статьями X. Арсе и П. Хитера, показывает, что точка зрения Э. Люттвака в основном подвергается серьезной критике в современной историографии[697], тезис о наличии в Римской империи системы «защиты в глубину» оценивается либо как полностью недостоверный, либо как не учитывающий всю сложность и специфику позднеримской оборонительной доктрины. Оба автора довольно скептически относятся к идее линейной многоуровневой защиты, когда последовательно выстроенные в ряд друг за другом крепости должны были сдерживать нападения внешних врагов империи. Как раз наоборот, и X. Арсе, и П. Хитер полагают, что либо такой линейной системы защиты в империи просто не существовало, либо функции крепостей нельзя сводить только к защите от внешних противников, крепости следует рассматривать лишь как часть более обширной торгово-экономической пограничной зоны.

Тем не менее, как мы полагаем, рассмотренные нами выше материалы по военной организации Месопотамии и Сирии в 340-х — начале 350-х гг. показывают, что в этот период на Ближнем Востоке сложилась и вполне отчетливо действовала как раз та система, которую Э. Люттвак назвал «защитой в глубину», другими словами, на наш взгляд, пример Месопотамии и Сирии в 338–350 гг. подтверждает правильность выводов Э. Лютгвака и К. Цукермана. Слегка корректируя вывод Э. Лютгвака, подчеркнем, что во внутренних землях Месопотамии и Сирии дислоцировались не экспедиционные армии, а всего лишь отдельные экспедиционные соединения, переведенные в эти регионы из Фракии, а также из Малой Азии. Естественно, в подобной ситуации экспедиционные подразделения не могли сразу отразить нападение противника, им требовалось время для того, чтобы добраться до границы, следовательно, до подхода экспедиционных (полевых) вексилляций земли Сирии или Месопотамии должны были оборонять пограничные гарнизоны. Судя по всему, они действительно первыми принимали на себя удар противника и выдерживали его вплоть до прибытия мобильных отрядов, воевавших непосредственно под командованием императора.

В качестве дополнительного подтверждения сошлемся на пассаж Феста, в котором римский историк утверждает, что «Констанций провел войну против персов с разным и более тяжелым исходом. Помимо легких столкновений между теми, кто несет охрану на границе, девять раз было проведено более тяжелое сражение, семь раз — благодаря его командующим, и два раза он присутствовал лично» (Constantius in Persas vario et magis difficili pugnavit eventu. Praeter leves excubantium in limite congressiones acriori Marte noviens decertatum est, per duces suos septiens, ipse praesens bis adfuit. — Festus, Braev. 27. 1). Заметим, Фест четко выделяет два вида сражений с персами — легкие столкновения на границе (leves excubantium in limite congressiones) и тяжелые, масштабные столкновения двух армий (acriori Marte), мы можем заключить, что слова Феста как раз и отражают эту двухуровневую систему обороны, а именно — первый, внешний уровень составляли пограничные гарнизоны (крепости), сдерживавшие натиск противника до подхода войск второго эшелона обороны — экспедиционных подразделений, которые дислоцировались во внутренних землях Сирии и Месопотамии. Обратим внимание, что Фест упоминает о командующих армии Констанция II, которые семь раз провели тяжелые сражения с персами (per duces suos septiens), эти офицеры определенно командовали экспедиционными войсковыми подразделениями, вместе с которыми в Месопотамию прибыл Констанций II.

Не будет преувеличением сказать, что крепости Месопотамии поддерживали обороноспособность империи на персидском фронте и создавали надежный заслон на пути движения персов. Благодаря этим крепостям и их гарнизонам Месопотамия оставалась под властью Рима вплоть до 363 г., когда она была возвращена персам, принципиально важно, что персидский царь вернул себе власть над верховьями Тигра и Евфрата не в результате завоевания Месопотамии, которое он так и не смог осуществить, а в результате навязанного римлянам мирного договора. На наш взгляд, ключевую роль в этих процессах как раз и сыграли пограничные гарнизоны Месопотамии и Сирии.

Выводы

Материал, рассмотренный в данной главе, позволяет заключить, что в первый период правления императора Констанция II (337–353) организационная структура римской армии претерпела серьезные изменения, которые в целом заключались в двух процессах: 1) размещение полевых (экспедиционных) войсковых соединений на Ближнем Востоке; 2) увеличение количества войсковых соединений (как полевых, так и пограничных) благодаря разделению некоторых легионов и вексилляций на половины seniores и iuniores.

Конечно же, в 312 г. Константин сформировал первую в римской военной истории постоянную и регулярную экспедиционную армию (в отличие от армии Галлиена, которая, как мы доказывали в главе I первого тома нашего исследования, была расформирована и распределена по разным регионам империи после смерти Галлиена, в основном в эпоху императора Аврелиана, 270–275 гг.), но эта армия размещалась только там, где находился Константин, и перемещалась только в те регионы, куда направлялся Константин. Экспедиционную армию Константина составляли два элемента: 1) регулярные войсковые соединения (вексилляции), либо выделенные из состава рейнских пограничных легионов, либо созданные из жителей крупных городов Галлии, либо просто отведенные с рейнской границы (т. е. ранее они уже дислоцировались там в качестве самостоятельных и обособленных боевых формаций); 2) наемные вспомогательные отряды, навербованные из зарейнских германцев, с которыми Константин заключил договоры о военном союзе.

Вместе с этой армией в октябре 312 г. Константин одержал решительную победу над Максенцием в Италии, но в том же, 312-м, году он вернулся в Медиолан, где пребывал до 316 г. В 316 г., когда Константин отправился в Западный Иллирик для борьбы с Лицинием, его армия, естественно, последовала за ним и сначала размещалась в Западном Иллирике (Паннония, Далмация, Верхняя Мезия), а затем, в 324 г., переместилась во Фракию, где он одержал полную и окончательную победу над Лицинием. При этом мы полагаем, что в балканские регионы переместились только регулярные соединения (вексилляции), выведенные из Галлии, но не отряды германских наемников, поскольку вряд ли германцы согласились бы оставить свои родные земли ради военных действий в других регионах.

Но проблема заключается в том, что вплоть до 337 г. эта армия дислоцировалась во Фракии. Мы пришли к выводу, что ее первым командующим был военный начальник (magister militum) Далмаций-младший, племянник Константина I, который в 335 г. получил ранг Цезаря с правом управления балкано-дунайскими землями, где как раз и располагалась экспедиционная армия Константина. В 337 г., незадолго до своей смерти, Константин, выступивший в поход против персов, перевел в Малую Азию довольно значительную группу войсковых подразделений, ранее размещавшихся во Фракии. Впоследствии эти подразделения стали первыми отрядами экспедиционной армии, пополнившими пограничные гарнизоны Ближнего Востока. Вплоть до 337 г. римские военные силы на Ближнем Востоке были только пограничными, там не было каких-либо экспедиционных (полевых) соединений.

Даже за три года до смерти Константина, в 334 г., защита таких регионов, как Сирия и Месопотамия, строилась исключительно на основе пограничных гарнизонов — III легиона Киренаики в Месопотамии и старых ал и когорт в Сирии (все эти соединения в надписи, составленной в 334 г., упоминаются как agrarienses 'сторожевые посты'). Данных сил было явно недостаточно для эффективного противостояния не только персам, но даже и арабам, постоянно совершавшим нападения на римский лимес. Мы пришли к выводу, что основная защита названных регионов была возложена все же не столько на римские регулярные гарнизоны, сколько на кавалерийские отряды, навербованные опять же из арабов. Союзная арабская конница, созданная из племен Лахмидов, обитавших в Юго-Западном Ираке, вблизи Месопотамии, пополнила гарнизоны Аравии Петрейской в 325–326 гг., в то время как вплоть до 325–326 гг. рубежи Сирии и Месопотамии защищали племена Гассанидов, которые занимали земли в современной Иордании. Очевидно, после 325–326 гг. в результате ряда геополитических изменений на римско-персидской границе Лахмиды превратились из противников римлян в их союзников, а Гассаниды стали союзниками персов, и, судя по всему, именно Гассаниды впоследствии нападали на позиции римлян в Сирии и Месопотамии.

В июне 337 г., после похорон Константина, в Константинополе в результате дворцового заговора был убит Далмаций-старший, командовавший армией во Фракии, и власть над этой мощной войсковой группировкой получил Констанций II, правивший в восточных землях империи. Соответственно, уже в 338–339 гг. Констанций смог впервые испытать в действии подразделения экспедиционной армии Фракии, многие из которых весной и летом 337 г. дислоцировались в Вифинии и в Константинополе, т. е. находились в непосредственном распоряжении Констанция, а в 338 г. он столкнулся с необходимостью решить «армянский вопрос», когда проримская группировка армянских нахараров обратилась к нему за помощью. Армяне просили Констанция выбить персов с территории их государства и восстановить на троне законного царя Тирана и его сына Аршака, уведенных персами в плен.

В результате в 338–339 гг. Констанций провел успешную военную кампанию, в результате которой римские войска разбили персов на территории Армении и восстановили законную власть царя Тирана, уступившего трон Аршаку, а также заняли земли Месопотамии, куда персы вторглись еще в 337 г. и где они успели захватить город Амиду и подвергнуть тяжелой осаде Нисибис. Армянские авторы Мовсес Хоренаци и Павстос Бузанд дали нам возможность реконструировать организационную структуру римской армии, прибывшей на территорию Месопотамии. Римские силы состояли из отрядов, ранее дислоцировавшихся в Малой Азии, в Галатии, как утверждает Мовсес, мы же отождествляем эти отряды с теми, которые весной и летом 337 г. располагались в Вифинии и в предместьях Константинополя, т. е. находились непосредственно под рукой императора Констанция.

Армянские авторы позволили нам раскрыть и другой важный сюжет — характер и динамику дипломатических, межгосударственных отношений Рима и Армении после 312–313 гг. и роль армянской родовой знати (нахараров) в этих отношениях. Напомним, в § 3 главы I данной книги (см. пункт 3.1 параграфа 3) мы уже доказывали, что в 312–313 гг. римские войска провели на территории Великой Армении против гуннов военную операцию, завершившуюся победой над гуннами и изгнанием их из Армении. Первоначально, осенью 312 г., боевые действия развернулись под командованием Максимина II Дазы (точнее, по его приказу), зимой 312/13 г. военная операция была прервана, а затем, уже во второй половине 313 г., новый правитель восточных провинций империи, Лициний, довершил разгром гуннов и выбил их с территории Армении.

Эта победа привела к усилению стратегического значения и роли Малой Армении, римской провинции, граничившей с независимой Великой Арменией, поскольку именно легионы Малой Армении под командованием ее военного наместника, дукса, выступили против гуннов и одержали над ними решительную победу. Как свидетельствует Веронский список — официальный перечень всех провинций империи, составленный в 314 г., в результате своей победы римские войска временно разместились на землях Великоармянского царства Аршакидов, они контролировали территорию Армении на случай новых вторжений гуннов или стоявших за ними персов. Фактически можно сказать, что кампания против гуннов привела к временному присоединению Великой Армении к Римской империи, эту ситуацию совершенно точно можно датировать 313–314 гг. — временем, когда Великая Армения входила в состав Римской империи.

Исходя из этих позиций, можно сказать, что в 314–324 гг. Армения прочно и неизменно выступала союзником, даже более того — вассалом, сателлитом, клиентским государством Рима, точнее, продолжала пребывать в этом статусе, впервые приобретенном ею еще в 298 г. Когда же в 324 г. власть над Малой Азией перешла к Константину и он стал единоличным правителем во всей империи, Трдат III отправил к нему посольство, которое в 324–325 гг. прибыло в резиденцию Константина и возобновило договор о дружбе и союзе. Мы полагаем, что в результате данного посольства в дворцовой гвардии Константина появилось новое войсковое подразделение, вексилляция comites sagittarii Arment, она, как мы полагаем, была сформирована из дружин тех армянских нахараров, которые прибыли ко двору Константина в составе посольства от Трдата III. Эти нахарары и их дружины находились в императорской резиденции и несли службу в императорской гвардии и в 338 г., уже при Констанции II, они же приняли активное участие в борьбе с Магненцием, выступили против его войск в битве при Мурсе в 351 г.

Возвращаясь же к событиям 338–339 гг. — персидской (точнее, армянской) экспедиции Констанция II, следует сказать, что, на наш взгляд, группа войск, отправленная в Месопотамию из Малой Азии, представляла собой первую партию подразделений экспедиционной армии, пополнивших военные силы Ближнего Востока. Вторая партия экспедиционных (полевых) сил переместилась на Ближний Восток до 342 г. уже непосредственно из Фракии, вместе с военным начальником Гермогеном, который в определенный период между 337 и 342 гг. размещался во Фракии (надпись IGLBulg V по. 5002). Эпиграфические документы, рассмотренные нами в § 2 данной главы, позволили нам заключить, что среди соединений, пополнивших силы ближневосточного лимеса, было несколько вексилляций, а именно Aureliaci, войсковая часть, сформированная еще в период Константина I из жителей города Aureliainenses (Орлеан) в Галлии, отряд далматской кавалерии, подразделение equites Mauri Illyriciani Constantes, а также группа рекрутов из Фракии, которые, возможно, пополнили один из рядовых пограничных гарнизонов в римской провинции Аравия Петрейская.

По данным эпиграфики и новейших лингвистических исследований (работы Д. Дана), все воины, упомянутые в рассмотренных нами надписях и служившие в перечисленных выше вексилляциях, были фракийского происхождения, родились во Фракии, о чем свидетельствуют их имена, а значит, первоначально, до перевода на Ближний Восток, эти вексилляции дислоцировались во Фракии и пополнялись фракийскими рекрутами. Мы полагаем, что присутствие воинов фракийского происхождения на Ближнем Востоке, их военная служба в этом регионе были связаны с перемещением соединений фракийской экспедиционной армии на Ближний Восток в эпоху Констанция II.

Сведения Юлиана Отступника показали, что к 344 г., когда произошла битва при Сингаре, эти соединения размещались в верховьях Тигра, где они сдерживали натиск персидской армии, но позже многие из них явно были переведены на более южный участок ближневосточной границы, в Аравию Петрейскую, для защиты вверенных им земель от набегов арабской кавалерии Гассанидов, — все надписи, которые мы рассмотрели, за исключением АЕ 1977 по. 818, происходят именно с территории Аравии.

Вместе с тем нельзя сказать, что перевод ряда соединений экспедиционной армии существенно улучшил ситуацию на ближневосточном фронте. Римско-персидская граница постоянно нуждалась в пополнении новыми войсками, постоянно испытывала недостаток людского состава, для эффективной защиты от персидских вторжений требовались все новые и новые силы. Констанций II стремился решить эту проблему за счет рекрутов из Египта, целыми партиями прибывавших в Сирию во второй половине 340-х гг., а также благодаря обязательной наследственной службе сыновей ветеранов, к тому же государство возложило расходы на строительство крепостей и других оборонительных сооружений в Сирии на местных крупных землевладельцев и ветеранов.

Очевидно, в контекст этих мероприятий следует поместить и дальнейшее раздробление уже и самих ближневосточных легионов на ряд более мелких вексилляций, этот процесс прослеживается по данным эпиграфики, в основном на примере III легиона Киренаики, не исключено, что он затронул и другие легионы. Подобная практика вряд ли могла усилить оборону границы от персидских набегов или хотя бы просто изменить саму структуру пограничной армии в лучшую сторону — мелкие вексилляции, которые размещались во вновь построенных крепостях, не могли справиться с нарастающим персидским натиском, испытывали постоянные трудности с пополнением своего кадрового состава.

Именно поэтому Констанций II, узнав о внезапно вспыхнувшем мятеже Магненция в Галлии, выступил против узурпатора с армией, состоявшей из вексилляций, либо легионных, либо самостоятельных и обособленных, других полноценных соединений в ближневосточной армии к тому моменту просто не было. В конце 350 г. на сторону Констанция II перешли более эффективные силы — подразделения далматской кавалерии и несколько пограничных легионов Верхней Мезии и Паннонии, все эти войска ранее подчинялись военному начальнику в Иллирике Ветраниону, который сначала провозгласил себя императором, затем поддержал мятеж Магненция, но в итоге все же перешел на сторону Констанция II.

Войска противника в целом были более сильными, но проблема состоит в том, что Магненций неэффективно распорядился ими во время военной кампании. В 351 г., во время решающей битвы при Мурсе в Паннонии, Магненций выставил против Констанция не регулярные римские легионы, а наемные отряды, навербованные из франков и саксов, эти отряды потерпели сокрушительное поражение от конницы и лучников Констанция. Конечно же, готовясь к неминуемому столкновению с Констанцием, Магненций привлек на свою сторону галльские пограничные легионы, при этом те, которые в прошлом, в эпоху Константина, были переведены из Италии в Галлию, на рейнский фронт, в наказание за поддержку мятежа Максенция, т. е. в 312 г. эти легионы воевали против Константина, поэтому они испытывали недовольство политикой династии Константина, не доверяли сыновьям Константина и при первой появившейся возможности перешли на сторону узурпатора.

Данные эпиграфических и нарративных источников («Новая история» Зосима) позволяют сделать вывод, что среди этих легионов были Moesiaci, Иовианы и Геркулианы, не исключено, что в состав армии Магненция входили и другие легионы рейнского фронта, к сожалению, Юлиан Отступник — основной источник по данному вопросу — не называет имена войсковых соединений. Но проблема заключается в том, что эти легионы, судя по всему, не участвовали в битве при Мурсе, они вошли в состав дворцовой гвардии Магненция и размещались в Северной Италии, в Аквилее, где находилась резиденция Магненция. Очевидно, галльский узурпатор не рискнул бросать эти столь ценные кадры в битву против Констанция, он предпочел оставить галльские легионы в Италии, сохранить их под своим непосредственным командованием, чтобы они всегда были у него под рукой.

Когда же в 352 г. Северная Италия перешла под власть Констанция, он применил новую практику для восполнения потерь своей армии — сначала провел крупную рекрутскую кампанию, в результате которой многие легионы Магненция были пополнены новыми свежими силами, а затем император-победитель просто выделил из легионов Магненция войсковые группы, состоявшие как раз из этих рекрутов, т. е., другими словами, разделил каждый из легионов на две половины, seniores и juniores, половина с наименованием seniores состояла из старых опытных кадров, которые к моменту разделения уже давно служили в своей войсковой части, формировали ее основу, сердцевину, в то время как половины juniores включали в себя рекрутов, недавно навербованных и зачисленных в уже существующие старые легионы.

Те половины, которые получили дополнительное наименование iuniores, как раз и пополнили армию Констанция, они представляли собой самостоятельные войсковые соединения, полностью преданные Констанцию. «Материнские» же легионы, из которых Констанций выделил половины (отряды) iuniores, получили дополнительное наименование seniores, чтобы официальная документация могла отличить их от «дочерних» войсковых формирований. На наш взгляд, половины seniores, за редким исключением, остались на западе, в Галлии, где они должны были оборонять границу от участившихся нападений франков и аламаннов. Очевидно, именно с этой целью Констанций не стал расформировывать галльские легионы, поддержавшие его противника, Магненция.

Опять же данные эпиграфики и нарративных источников («Мученичество Боноза и Максимилиана») позволили нам проследить, что среди легионов и других войсковых формаций, раздробленных на половины seniores и iuniores, были легионы Иовианов и Геркулианов, а также вексилляция equites Cornuti, по крайней мере, мы можем назвать эти соединения среди тех, кто претерпел процесс разделения, возможно, этот процесс затронул и другие легионы Магненция. Констанций обратился и к другому методу пополнения своей армии — он просто переводил некоторые легионы в полном кадровом составе, без раздробления на две половины, в другие провинции, на другой фронт, главным образом на Балканы. Подобный вариант прослеживается на примере легиона Moesiaci, который, по данным Аммиана Марцеллина, переместился в Верхнюю Мезию. Мы полагаем, что этот легион, в свое время поддержавший Магненция, оказался на дунайской границе как раз в связи с военными мероприятиями Констанция — он перевел этот легион в Верхнюю Мезию, где Moesiaci воевали против сарматов, тем самым Констанций усилил оборону дунайского лимеса.

И наконец третий вариант пополнения армии Констанция — закон 353 г., посвященный вопросам рекрутирования, четко упоминает слово «ауксилии» (auxilia) для обозначения уже не только обособленных войсковых подразделений, но и специального военного ранга, вида военной службы, закрепленного и учрежденного тем самым в официальном законодательстве. Мы полагаем, что под этими ауксилиями закон имеет в виду наемные отряды германцев, служивших в армии Магненция. Эти отряды потерпели поражение, многие из них были уничтожены в ходе битвы при Мурсе, но отряды, уцелевшие после битвы, Констанций расформировывать не стал — поверженные германские ауксилии вошли в состав римской регулярной армии в Галлии, были преобразованы в регулярные соединения и получили официальный войсковой ранг ауксилий. Другой вопрос, что Констанций пополнил эти вновь учрежденные ауксилии местными жителями Галлии, разбавил германский элемент галло-римским населением. Впоследствии, во второй половине 350-х гг., ауксилии германцев, включенные в армию Галлии, воевали против своих же соплеменников под командованием Цезаря Юлиана Отступника, они значительно усилили и улучшили оборону рейнского лимеса от германских набегов.