В больнице меня продержали недолго, как для пациента, три дня пробывшего в коме. Доктор успел дважды меня осмотреть, с каждым разом только больше удивляясь тому, что я настолько быстро очнулся, и спрашивая меня, почему всё так быстро? Но что я мог ему на это вообще ответить? От прошлого хозяина тела у меня остались разве что малые отрывки воспоминаний, которые к тому мгновению не успели окончательно ужиться. Я вообще ощущал себя не в самом лучшем состоянии, прекрасно понимая, что нахожусь не в своём времени и точно не на своём месте. Я должен быть в двадцать первом веке, без всякого элемента магии, но теперь…

После второго осмотра ко мне в небольшую палату наконец заглянул уже новый гость. Я узнал его сразу — это Сергей Семёнович, которого в семье все просто звали Сергеем. Для семьи он был чем-то между семейного водителя и посыльного по мелким делам. Правда, при его-то возрасте, когда седина уже давно и прочно закрепилась на голове, пора бы уже уйти на покой, но частички памяти прошлого хозяина тела подсказывали, что у него желания уходить на пенсию не было, несмотря на всю готовность прошлого главы рода обеспечить Сергея деньгами на остаток жизни.

— Михаил Алексеевич, — на лице у Сергея было заметное и неподдельное выражение грусти, — хочу принести мои искренние соболезнования. Вы знаете, что Алексей Петрович для меня был не чужим человеком. Я много лет ему служил и не думал, что он отдаст Господу душу быстрее, чем я.

— Похороны уже провели?

— Да, ваше благородие. — Слуга кивнул и положил на кровать костюм, который нёс с собой. — Традиции требовали, чтобы его захоронили как можно быстрее, а вы, простите, находились на грани между жизнью и смертью. Потому Екатериной Алексеевной было вынесено решение, что нужно провести похороны.

Я кивнул, понимая, что, пусть этот человек и был мне чужим, но всё равно частичка воспоминаний, оставшаяся от прошлого владельца тела, точно бы сделала эти похороны намного тяжелее. В той жизни мне было немногим больше пятидесяти лет, но даже так я не сумел привыкнуть к похоронам. Тяжело это, особенно когда хоронишь человека, которого знаешь всю жизнь. Каким бы ты ни был крепким, суровым и мощным человеком, всё равно проступает скупая, ледяная слеза, открывающая ворота в тотальную грусть.

— В жандармерии попросили вас явиться, как только ваше состояние этого позволит. Екатерина Алексеевна дала показания, но сами понимаете, что её на месте не было и многого сказать она не могла.

— У следствия есть какие-то предположения?

Сам я, несмотря на отсутствие данных от следствия, был готов предположить, что всё произошедшее — не что иное, как заказное убийство, причём спланированное, но при этом крайне грубое в своём исполнении. Ни тебе минирования машины, точного выстрела от снайпера или отравления. Граната в окно — и все дела. Всё же в моём времени такое решение бы считалось моветоном лет так тридцать.

— Со мной, к сожалению, не поделились деталями следствия. — Сергей развёл руками. — Единственное, что я слышал краем уха, так это то, что жандармерия рассматривает варианты заказного убийства или теракта. Однако кто заказчик и почему оно случилось в ресторане вашего отца — то мне неведомо.

Сергей вышел, оставляя меня в одиночку. Я быстро оделся, поражаясь, насколько же сильно изменился в объёмах. Мало того, что был на голову выше, так ещё и сбросил килограмм тридцать по меньшей мере. В прошлом, признаюсь, успел немного позабыть о собственной форме, дела сжирали слишком много времени, чтобы можно было тратить их ещё и на посещение тренажёрного зала, но тут… Лучше бы не повторять ошибок.

На больничной регистратуре мне заявили, что раз я отказываюсь остаться ещё на неделю для полного восстановления, то нужно сделать несколько подписей, чтобы потом никто не предъявил больнице за возможные осложнения. Процедура вполне понятная и привычная, отчего я с радостью согласился, но когда предо мной поставили чернильницу и металлическое перо, то мягко опешил.

Сказать, что я в первый раз держал в руках перо, — слукавить. Когда-то давно, ещё в студенческие года, умудрился случайно попасть на одну занимательную экскурсию по Золотому кольцу. Так вот там нам и предложили сделать несколько надписей классическим пером, не превратив при этом сам лист в сплошную кляксу. Получилось у меня, сказать честно, плоховато, а теперь…

— А нельзя ли карандашом? — поинтересовался я у сестры милосердия, что и стояла за стойкой регистратуры.

По её удивлённому взгляду понял, что сморозил страшную глупость. Всё же, раз я дворянин, то должен быть образован и в совершенстве владеть популярными письменными принадлежностями. Так что пришлось мне вооружиться холодным пером, обмакнуть его в чернильницу и в последний момент остановить себя. Чуть не расписался за себя прошлого, как за Михаил Андреевич Лазарев. Потому и обратился к памяти предшественника и расписался как Читалова Михаила Алексеевича. Правда, предательская капля чернил всё же сорвалась с пера, оставшись на бумаге неровной кляксой.

Больничная сестра ничего мне не сказала, и на том спасибо. Я, распрощавшись, поспешил покинуть больницу как можно скорее, едва ли не бегом выбегая наружу. Хотелось как можно быстрее оказаться вне медицинских стен.

У входа в больницу меня уже ждал припаркованный автомобиль с необычной надписью на чёрном борту. «Руссо-Балт» — прочитал я и присвистнул. Выходит, что этот многострадальный завод всё ещё живой. Занимательно…

Завидев меня, Сергей открыл мне дверь, и я погрузился в мягкий салон машины. Длинный диван, вышитый из окрашенной в белый кожи, с удобным откидным подлокотником посередине и с пепельницами в двери. И курили здесь в прошлом точно часто, всё же табачный дым имел неприятную способность пропитывать собой любую поверхность, и кожа не стала большим от того исключением.

— Куда едем, Михаил Алексеевич? В ресторан или домой?

Я задумался. С одной стороны, стоило как можно быстрее вернуться домой, чтобы обрадовать оставшихся родственников своим нахождением в здравии, а с другой, раз и здесь меня не покидали дела бизнеса, то стоило провести хотя бы первичный осмотр. О полном аудите говорить было пока что рано, всё же не успел я освоиться в этом мире достаточно.

— Сёстры будут волноваться, — будто склоняя меня к решению, добавил Сергей.

Действительно, из живых «родственников» у меня осталось три сестры: Екатерина, Мария и Вера. Правда, я пока не мог представить встречи с ними. Не говорить же им о том, что в теле их брата теперь совершенно другой человек из альтернативного мира, попавший сюда отнюдь не по своей воле. Будь я на их месте, то отправил бы меня за подобные речи не просто в больницу, а под присмотр над душевнобольными. Так что нет, эту встречу пока оставим в стороне — сейчас в ресторан.

Сергей моё решение принял кивком, и мы выехали с парковки. Машина катила на удивление плавно и с куда большим комфортом, чем почти любая единица общественного автопрома в моём мире. Может, здесь взяточников просто вешают? Хорошее было бы решение. А то в моей вселенной от отечественного гражданского сектора автомобилестроения остались лишь жалкие попытки в транспорт, едва не монополизировавшие автомобильный рынок.

Перед тем как я успел упереться в окно взглядом, считывая непривычно низкие улочки города, Сергей предложил мне свежайший выпуск газеты. Признаться, никогда не любил этот источник информации, но где я сейчас достану телегу с информационными каналами? А информация в непонятной ситуации — самое первое дело. Без информации ты, считай, полностью слеп и глух.

Я тут же взял предложенную газету, своим рвением, кажется, насторожив водителя, но уж ладно, переживёт. А новости мне нужны были как воздух.

«Столичный Вестник» — гласило название газеты в моих руках. Выходит, что в столице я, а уж где эта столица — вопрос новый. Но это потом, выясним как-то. Главное, что мне стала известна дата выпуска этой газеты. Четырнадцатое апреля одна тысяча девятьсот двадцать пятого года.

Я развернул листы, стараясь не выглядеть слишком жадным до информации. Хотя, кого я обманываю? Я вцепился в газету, как утопающий в спасательный круг. Телефона нет, интернета нет, привычных каналов нет, а мозг уже который час визжит от информационной пустоты, требуя хоть каких-то мостиков для того, чтобы связать действительность в картину.

«ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО БОРИС V ГОДУНОВ ПРИНЯЛ ДЕПУТАЦИЮ СЕВЕРНЫХ ПРОМЫШЛЕННИКОВ»

Я перечитал заголовок ещё раз. Потом ещё. На третий раз буквы не изменились.

— Годунов… — тихо произнёс я, едва шевельнув губами.

Сергей, сидевший впереди рядом с водителем, чуть повернул голову.

— Что-то не так, Михаил Алексеевич?

— Нет, — ответил я слишком быстро и кашлянул, пряча собственное ошеломление за газетным листом. — Просто… голова ещё шумит.

Годуновы. Об этой малой династии часто забывают в вопросе династий России. А вот на тебе, живы, да ещё и царствуют.

Вот тебе и Романовы. Вот тебе и триста лет на престоле. Впрочем, какие Романовы? Тут, выходит, всё пошло наперекосяк ещё в начале семнадцатого века. Я быстро пробежался глазами по статье, выхватывая из напыщенных оборотов самое важное.

«…славное трёхсотдвадцатисемилетие воцарения Дома Годуновых…»

Трёхсотдвадцатисемилетие…

Значит, после местной Смуты они не сгинули, не были сметены боярскими интригами, самозванцами и польскими саблями. Удержались. Перемололи конкурентов. Придавили бунты. Договорились с кем надо или прирезали кого надо — тут уж история обычно вариантов не любит. Рюриковичи пресеклись, Ольговичи и Долгорукие, судя по всему, так и остались сильными родами, но не царскими. А вот Годуновы — молодцы, всех переиграть смогли и сидели здесь уже четвёртый век.

Да ещё как сидели. В статье Бориса V именовали не просто Императором Всероссийским, но и Государем Сибирским, Великим князем Московским, Царём Польским, Казанским, Астраханским, Таврическим, Финским и Аляскинским.

Я завис на последнем титуле. Аляскинским? Может, показалось? Ан-нет, не показалось. Действительно Аляскинский. Выходит, что в крутости титулов он таки сумел переиграть Николая Второго? А ведь это ещё нужно было стараться, а у этого получилось, чёрт возьми!

На соседней колонке красовалась заметка:

«В НОВО-АРХАНГЕЛЬСКЕ ОТКРЫТ НОВЫЙ ПОРТ ДЛЯ ТИХООКЕАНСКОЙ ЭСКАДРЫ»

Ново-Архангельск. Аляска. Русская Аляска.

В моём мире её продали американцам за сумму, которую потом в спорах любили считать то гениальной сделкой, то историческим идиотизмом. Здесь, похоже, продавать не стали. То ли денег хватило, то ли флот оказался сильнее, то ли у власти сидели люди, которым мысль отдать кусок материка показалась уж крайне неразумной.

«…укрепление русских владений на северо-востоке Тихого океана…»

«…рост добычи меди, пушнины и каменного угля…»

«…необходимость сдерживания калифорнийских авантюристов…»

Калифорнийских авантюристов. Чудно. Америка тут тоже явно не та, что я знал.

Я перевернул страницу. Газета зашуршала в салоне слишком громко, будто специально решила подчеркнуть: вот он, момент, когда старый мир окончательно трещит по швам.

Следующий разворот оказался посвящён международным делам.

«САКСОНСКИЙ КРИЗИС: БЕРЛИНСКИЙ КОНГРЕСС СНОВА НЕ СОСТОЯЛСЯ»

Я было напрягся и сделал это определённо не зря. Привычной единой Германии, выкованной Бисмарком, просто не было. Не в том смысле, что её смогли разбить в ходе очередной европейской мясорубки. Её, за рамками Священной Римской империи, вообще никогда не собирали в кулак. Вместо привычной карты с жирным серым пятном Германской империи находилась целая мозаика княжеств, королевств, вольных городов и других государственных образований. Пруссия, Бавария, Саксония, Ганновер, Вюртемберг, Гессен, Любек, ещё десятки названий помельче — всё живое, всё самостоятельное, всё грызётся между собой под доброжелательным присмотром соседей.

Особенно доброжелательным, судя по тону статьи, был Париж.

Я скользнул взглядом дальше — и едва не выругался вслух.

«ФРАНЦУЗСКИЙ НАМЕСТНИК В ЛОНДОНЕ ЗАЯВИЛ О НОВОЙ ПРОГРАММЕ ПРИМИРЕНИЯ ОСТРОВОВ»

Я даже прикрыл глаза. Французский наместник. В Лондоне. Твою же…

Открыл глаза — строка никуда не делась.

«…после подавления валлийских беспорядков…»

«…королевство островов остаётся неотъемлемой частью Французской короны…»

«…английская знать призвала к сохранению верности Парижу…»

Британские острова под Францией. Даже не наоборот. Не вечные соперники через Ла-Манш, не Британская империя, над которой не заходит солнце. Не-а, даже не ситуативные союзники по военному пакту. Видно, здесь франкам всё же удалось дожать островитян и заставить Альбион отказаться от имперских замашек.

Я невольно представил какого-нибудь местного чопорного английского лорда, который сквозь зубы произносит «vive la France», и чуть не расхохотался. Ладно ещё, когда французская аристократия пришла с норманами, но сейчас масштабы точно были иные. Но смешно было только первые полсекунды. Потом пришло понимание: если Британской империи нет, то весь мировой баланс должен быть перекошен до неузнаваемости.

Ответ нашёлся тут же.

«ИНДИЙСКИЕ КНЯЗЬЯ НЕ ДОГОВОРИЛИСЬ О ЕДИНОЙ ПОШЛИНЕ»

Индия, как выяснилось, тоже не была относительно единой колониальной махиной под чужим флагом. Она была раздроблена. Раджи, султаны, княжества, торговые республики, европейские фактории на побережье, какие-то священные города с собственными армиями. Газета писала об этом скучно и деловито, будто речь шла не о судьбе огромного субконтинента, а о перепалке между соседями из-за забора.

Но я-то понимал. Раздробленная Индия — это отсутствие единого рынка, единой армии, единой промышленной программы. И лакомый кусок для всех, у кого есть флот, деньги и желание сунуть нос в чужие дела.

На следующей полосе обнаружился короткий обзор Востока.

«ПЕКИНСКИЙ ДВОР ОТВЕРГ ПРЕДЛОЖЕНИЕ РУССКИХ ИНЖЕНЕРОВ О ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЙ МИССИИ»

Китай, Япония и Корея упоминались в одной аналитической статье под общим презрительным заголовком:

«ЗАКРЫТЫЕ ЦАРСТВА И ВЕК ПАРА»

Я пробежался по тексту и понял, что местный Восток застрял в режиме почти полной изоляции. Китайский двор пускал иностранцев только в несколько портов и то под таким количеством ограничений, что нормальная торговля превращалась в цирк с бюрократическими кандалами. Япония всё ещё держала чужаков на вытянутой руке, считая паровые машины опасной заразой для нравов. Корея, по словам автора, «предпочитала смотреть на мир сквозь щель в крепостных воротах».

При этом европейские державы уже вовсю делили рынки, строили броненосцы, тянули телеграф и железные дороги. Но при этом не дали по широкополой шляпе китайцам? Помнится, с этим вполне оказались способны справиться четыре тысячи британцев супротив кратно превосходящих сил китайцев. Или здесь вопрос лежит в иной плоскости? Сомневаюсь, что смогу так просто понять тонкости здешней геополитики, сидя внутри машины, но над вопросом стоит подумать.

«КРЕСТЬЯНСКИЕ БЕСПОРЯДКИ В ТУЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ: ПЯТЕРО РАНЕНЫХ, ДВА ИМЕНИТЫХ УПРАВЛЯЮЩИХ ПОД АРЕСТОМ»

Вот это уже было ближе к земле. И неприятнее.

Статья сообщала, что в нескольких волостях произошли столкновения между крестьянами и частной охраной помещичьих хозяйств. Поводом стали долги, аренда земли, спорные повинности и «самовольный захват общинных покосов». Автор, как водится, старательно изображал беспристрастность, но между строк сквозило: наверху этим недовольны, внизу кипят, а посередине стоят жандармы и пытаются не допустить пожара. Правда вот из силового аппарата, как это водится, пожарные такие себе. Скорее сами спичку могут поднести к поленнице народного недовольства.

Ниже шла редакционная колонка.

«СТО ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ СВОБОДЫ: ПОЧЕМУ КРЕСТЬЯНСКИЙ ВОПРОС НЕ ЗАКРЫТ?»

Я машинально задержал дыхание. Крепостное право здесь отменили сильно раньше. Больше чем на полвека назад. Согласно этому страна должна была получить приличную фору. Люди освободились раньше, а значит — толчок промышленности благодаря исходу из деревни в города.

Но колонка быстро охладила мой наивный оптимизм.

«…формальное освобождение не сопровождалось достаточным земельным наделением…»

«…дворянское землевладение сохранило решающее значение…»

«…крестьянские общины несут долговую нагрузку перед казной и частными банками…»

«…молодёжь уходит в города, где пополняет ряды фабричного пролетариата…»

«…агитаторы левого толка пользуются недовольством низших сословий…»

Ну да. Можно отменить крепостное право. Нельзя одним манифестом отменить бедность, обиду, голод и привычку господ смотреть на людей как на движимое имущество, просто временно получившее паспорт.

Я невольно сжал газету сильнее. Сто двадцать пять лет свободы, а социальная язва всё ещё гноится. Дворяне есть. Титулы есть. «Ваше благородие» есть. Родовые рестораны, автомобили, слуги, жандармерия, сёстры милосердия, императоры Годуновы, Аляска — всё в наличии. Но рядом люди, которым свободу вроде бы и дали, а жить по-человечески разрешить таки забыли.

— Плохие новости? — спросил Сергей, на мгновение оторвавший взгляд от дороги.

Я опустил газету и некоторое время смотрел в окно. Машина катила по мостовой, мимо вывесок с ятями, мимо лавок, мимо прохожих в картузах, цилиндрах, платках и форменных фуражках. Уличный мальчишка продавал папиросы. Чуть дальше двое мастеровых спорили с городовым. У витрины модного магазина стояла дама с собачкой, а за её спиной босоногая девочка лет десяти прижимала к груди корзину с цветами.

Выходит, что империя, пусть и не допустила Великой войны, но осталась всё такой же отставшей от действительности. Живая. Дышащая. Богатая и опасная. И теперь я в ней. Пусть и не самый богатый, не самый сильный, но всё же дворянин, человек с фамилией, положением и точно врагами, которые светили мне перспективой умереть повторно.

— Новости, Сергей Семёнович, — наконец ответил я, аккуратно складывая газету, — не плохие.

Он посмотрел на меня через зеркало, — А какие же?

— Отрезвляющие.