После слов главаря налётчиков наступила неприятная тишина. Не полная, конечно, ведь манеж продолжал гудеть. Где-то плакали женщины, охрана спорила с людьми в серых повязках, на арене стонал один из бойцов, которому при падении вывернуло плечо. Но внутри этого шума возникла пустота, и в этой пустоте слишком отчётливо звучало моё собственное дыхание.

Красное сияние вокруг ладони уже погасло. Синее тоже исчезло, но ощущение холода осталось глубоко под кожей, рядом с жаром огня, к которому я хотя бы начал привыкать. Теперь во мне было нечто второе, неизвестное, мёртвое на вид и, судя по лицам захватчиков, крайне ценное.

— В сторону его, — приказал главарь. — Вместе с сильными. Остальных по списку.

Двое в серых повязках подошли ко мне одновременно. Один держал короткий артефактный жезл, второй — ограничительный браслет с двойным замком. Я не стал сопротивляться. Подавление давило на дар, вокруг стояли заложники, а Наталья была уже в отдельной группе, куда согнали сильных магов и людей с громкими фамилиями. Попытайся я что-то предпринять сейчас, то получил бы как минимум удар, а может, и вовсе пулю. Всё же фамилию мою богатой назвать было невозможно, так что и в расход пустить могли.

Стальной браслет защёлкнулся прямо на запястье. Жар под рёбрами сжался в единый комок, оказавшийся жалкими искрами. Где-то внутри шевельнулся холодный отклик, и браслет на миг болезненно впился в кожу. Повстанец, крепко державший мою руку, резко отдёрнул пальцы.

— Что там?

— Ничего, — быстро сказал он. — Повело замок.

Главарь посмотрел на меня с новым интересом, но времени разбираться у него уже не было. Захватчики торопились. Не суетились, не метались, а именно торопились, работая по заранее отработанной схеме. Обычных зрителей отгоняли к дальним стенам. Раненых оставляли там же, рядом с медиками, которых заставили помогать под дулами стволов. Ценных пленников строили отдельными группами, проверяли по спискам, сверяли фамилии, надевали браслеты и выводили к служебным воротам.

Наталью вели аккуратно. С ней не грубили, не толкали и даже не держали за локоть слишком сильно. Дочь Гладковых стоила дорого, это понимали все. Купеческие деньги весили гораздо больше титула, особенно когда за ними стояли не просто поставки, а эксклюзивные договоры с китайцами. Чуть впереди ругался мужчина лет сорока пяти, широкоплечий, с резкими чертами лица и голосом, привыкшим перекрывать машинный цех.

— Вы хоть понимаете, чьё судно там висит⁈ — орал он. — Если вы угробите мой заводской образец, я вас из-под земли достану, серые вы недоноски!

— Заткнуть его, — приказал кто-то.

— Попробуйте! — рявкнул мужчина. — Я Александр Павлович Ветров, и если у вас в головах есть хоть капля разума, вы будете слушать меня, а не тыкать железками!

Имя оказалось мне знакомым. Ветров был человеком отнюдь не последних порядков. Он владел третьим по размерам концерном дирижаблестроения. Владелец множества заводов, мастерских и нескольких патентов на революционные винтовые группы. И пусть он не первый в своём направлении, но пленником он всё равно оставался ценным. Так что и к нему силовые меры никто применять не стал. Только обхватили плотнее со всех сторон и повели вместе с остальными, с намёком прижав ствол револьвера к спине.

Служебные ворота открылись, открывая творящийся на улице хаос. Перед манежем кричали люди, где-то свистели городовые, дальше по улицам уже бежали первые жандармы. Дым тянется от боковой пристройки, над крышами мелькали вспышки сигнальных огней, на мостовой валялись перевёрнутые столы, сорванные афиши и разбитые бутылки моей газировки. На дальнем углу двое конных пытались пробиться сквозь толпу, но поздно. Захватчики уже контролировали короткий коридор от ворот до открытой площадки за манежем.

Грянули разрозненные выстрелы мятежников. Откуда-то с вершины крыши щёлкнула винтовка, и бегущий вперёд жандарм споткнулся, лицом ударившись о брусчатку. Остальные всё больше палили в воздух, разгоняя всё более и без того кипящую панику, контролировать которую уже было невозможно.

А над площадью висел дирижабль. Огромный, серый, без гербов и названия на борту. Его вытянутая оболочка закрывала половину неба, нижняя гондола висела так низко, что канаты спускались почти до мостовой. Я не сразу понял, как такая громадина оказалась почти в центре Москвы. Потом увидел якоря. Не обычные. Тяжёлые металлические «кошки» с кристаллическими сердечниками были сброшены на крыши соседних зданий, на мостовую, на железные фермы. Они держали судно очень крепко, магическими цепями, дрожавшими в воздухе полупрозрачными звеньями. У лебёдок работали люди, канаты натягивались, гондола чуть покачивалась, но дирижабль не садился. Он завис достаточно низко, чтобы быстро принять живой груз и уйти, пока город только собирается понять, что произошло.

Они подготовились отлично, заранее, прямо до последнего болта. Пленников погнали к трапу, продолжая отделять простых зрителей от остальных. Раненых тоже оставляли, если они не входили в списки. Зато молодых наследников родов, сильных магов, детей чиновников, купеческих представителей и людей вроде Ветрова отбирали тщательно. Не толпа, а капитал. Уж не знаю, в деньгах ли они исчисляли стоимость каждого пленника или как переговорный капитал, но цель становилась очевидной.

Один из мятежников, услышав проклятия какого-то офицера, резко повернулся:

— Нам не трупы нужны, барин. Нам вес за столом нужен. Империя не слушает, ну так мы её заставим. Послушают, никуда не денутся, когда у нас половина её будущего.

В нижнюю гондолу нас загнали быстро. Канаты снаружи начали уходить вверх, якоря отстреливались один за другим, гондола просела, потом качнулась и пошла на подъём. Через узкое окно я увидел манеж сверху. К нему наконец стягивалась жандармерия, пожарные, военные экипажи. Люди бежали по улицам, поднимали головы, кто-то стрелял сигнальными огнями, но никто не открывал настоящий огонь по дирижаблю.

И это было правильным решением. На борту было много заложников. Под нами находилась столица. Сбить такое судно над городом означало убить не только нас, но и накрыть обломками улицы, дома, прохожих. Захватчики точно выбирали транспорт специально для того, чтобы столица внизу становилась для него щитом.

Я проверил цепь. Короткая, крепкая. Браслет на запястье продолжал давить дар. Двери охраняли четверо, у носовой перегородки стоял пулемётчик, ещё двое следили за пленниками с артефактными жезлами. Окна слишком узкие, чтобы пролезть даже ребёнку. Огонь здесь был почти бесполезен. Ткань, масло, лак, дерево, маготехника, оболочка с газом — один неосторожный всплеск — и я сожгу не врагов, а всех.

Наталья тоже просчитывала варианты. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы на коленях сжимались и разжимались. Она смотрела на замки, на охрану, на расстояние до двери, на стойки подавления. Умная. Холодная. И, что особенно ценно, не склонная к истерике.

— Плохие варианты? — тихо спросил я.

— Очень скудные, — ответила она. — Ваши?

— Примерно такие же. Разница только в количестве пожаров, которые я могу устроить до смерти.

— Тогда лучше без пожаров.

— Согласен.

Ветров, сидевший рядом, перестал ругаться и теперь смотрел на внутренности судна с таким выражением, что мне захотелось спросить раньше, чем он сам начал говорить.

— Это не обычная модель, — сказал он вполголоса.

— Что именно?

— Всё. Корпус похож на скоростной почтовый, но гондола грузовая. Винтовые группы усилены, рули переразмерены, оболочка вытянута больше нормы. Собрано грубо, дерзко, с нарушениями трёх десятков правил, но… — он сжал зубы, — быстро. Очень быстро. Если они выйдут за зону городской ПВО, догнать будет почти невозможно.

— Дирижаблями?

— Большинство не успеет подняться и набрать ход.

— Самолёты?

Ветров скривился:

— Трипланы? Они у нас всё ещё капризные игрушки с мотором и крыльями. Смогут подняться, покружить, напугать. Преследовать долго они не способны. А атаковать при заложниках не рискнут — потери будут слишком большими. Сомневаюсь, что кто-то станет рисковать подобным образом. — Он мотнул головой в сторону одного из надзирателей: — Эти всё продумали, до мелочей.

Следом за его словами послышался далёкий рёв моторов. Один, нет, три. Через узкое окно я увидел три маленькие угловатые машины, поднимавшиеся со стороны аэродромов за городом. Трипланы шли неровно, вибрировали в воздухе, набирали высоту с натугой, но всё же догоняли нас по дуге. Догнав на дистанцию выстрела, они не начинали стрелять, продолжая лишь только кружить рядом, пытаясь как-то заставить дирижабль принять выгодный им курс или вовсе заземлиться.

Захватчики занервничали. Внешне они всё ещё держались уверенно: рабочие куртки, серые повязки, грубые сапоги, короткие команды. Но внутри гондолы уже было видно, что это не просто толпа политических самоубийц. На борту имелись пулемётные точки, маготехники у стоек подавления, командиры, знавшие схему судна. Слишком много профессионализма для случайного бунта. Слишком много рабочих лиц для чистой операции родов или охранки. Всё смешалось, и от этого картина становилась непонятнее, отчего и в разы опаснее.

Один из трипланов подошёл слишком близко. Он прошёл вдоль левого борта, мотор надрывно ревел, крылья дрожали. Пилот, кажется, пытался показать, что может ударить по винтовой группе или заставить нас отвернуть. В носовой точке гондолы пулемётчик мятежников не выдержал.

— Не стрелять! — рявкнул командир, но уже слишком поздно.

Пулемёт надсадно закашлялся длинной очередью. Стекло в окне задрожало, а самолёт дёрнулся, и из его мотора вырвалась чёрная струя дыма, отчего машина завалилась на крыло. Я успел представить лицо пилота, который пытался уйти вниз и в сторону, но высоты и расстояния не хватило. Триплан врезался в бок дирижабля, и удар сотряс всё судно разом.

Меня сорвало со скамьи, цепь больно ударила по запястью, люди посыпались на пол. Лампы мигнули и частично погасли. Где-то сверху завизжал металл, треск прошёл по балкам, гондола резко накренилась. Снаружи раздался глухой хлопок, затем рвущий звук, длинный и жуткий. Одна винтовая группа оторвалась, пролетела мимо окна тёмным комом деталей и исчезла внизу.

К великому счастью, дирижабль не повторил судьбу «Гинденбурга», но всё равно полетел вниз. Пока что не камнем, но терял высоту, резко развернувшись боком к ветру, а это было откровенно плохо. Вся гигантская конструкция пошла в неуправляемый занос, оболочку едва не порвало по секциям, а воздух страшно засвистел в повреждённых отсеках, тогда как в задней части гондолы вспыхнуло ярким огнём масло.

Ветров побледнел.

— Плохо, — сказал он.

— Насколько?

— Не повреждение плохо. Поток. Нас разворачивает. Воздух сейчас дорвёт оболочку и потянет пламя внутрь. Если камера лопнет полностью, нас размажет по крышам до реки.

Командир мятежников уже отдавал приказы:

— Сбросить лишний вес! Готовить задний люк!

Несколько человек схватили ближайших пленников. Женщина закричала. Один из молодых магов попытался вырваться и получил удар жезлом в живот.

— Идиоты! — заорал Ветров. — Это не поможет! Вы потеряете время и баланс!

Командир повернулся к нему с револьвером:

— Молчать!

Я поднялся, держась за стену. Нога протестовала после прежней раны, браслет жёг запястье, но голова стала холодной. Очень холодной.

— Если вам нужен переговорный капитал, перестаньте паниковать и слушайте человека, который понимает дирижабли, — сказал я. — Мёртвые пленники никого за стол переговоров не посадят.

Наталья подхватила сразу, голос её прозвучал ровно и властно:

— Если погибну я, Гладковы не будут торговаться. Они заплатят за вашу смерть. Если погибнут наследники родов, с вами тоже не будут говорить. Вы хотели вес за столом? Не выбрасывайте его за борт.

Командир смотрел на нас несколько секунд. Потом резко махнул Ветрову:

— Говори.

— Открыть аварийные клапаны на повреждённой камере, сбросить давление, развернуть рули вправо до упора, иначе поток положит нас на бок. Носовую группу не трогать, заднюю перегрузить нельзя. Проход к рычагам?

— Завален, — крикнул кто-то из хвоста. — Балка упала!

— Обход через боковой лаз.

— Один клапан заклинило!

Ветров выругался так, что даже мятежник с револьвером на миг заслушался:

— Тогда мы не успеем.

Я посмотрел на огонь в задней части гондолы. Первая мысль была привычной: сжечь, прожечь, расплавить, расчистить. Но тут же стало ясно — нельзя. Огонь здесь враг. Мой огонь здесь враг. Любой сильный выброс подхватит масло, ткань, газовые смеси и превратит нас в похоронный факел над Москвой.

Нужна была принципиально другая стихия. Воздух. Вельяминов говорил о слабом отклике воздуха. Считал его вторичной проводимостью. Я сам почти не обращал внимания, потому что огонь был ярче, проще и опаснее. Но сейчас пламя убьёт. А воздух уже убивает нас без моей помощи, разрывая оболочку и толкая судно боком к потоку.

Я закрыл глаза. Браслет давил. Подавление давило. Вокруг кричали люди, металл стонал, гондолу трясло, Наталья что-то говорила, Ветров снова ругался, но я пытался слушать не их. Я старался ощутить, как энергия внутри действует.

И чувство пришло, ощущение потока. Едва заметно поползла пыль по полу к пальцам тонкими нитями. Пламя в хвосте качнулось в мою сторону, а не туда, куда тянул сквозняк.

Я открыл глаза и ощутил, что ощущаю дирижабль. Но не разумом, а будто всем телом. Но сил моих не хватало для того, чтобы создать бурю или поднять судно повыше. Уж ничего не поделаешь, ведь великим магом за минуту не стать. Но малое мне было возможно сделать — чуть сдвинуть поток, оттолкнуть пламя от взрыва и дать клапану один вдох свободы.

Я поднял руку. Воздух вокруг пальцев закрутился, тонкий, злой, сухой. Браслет на запястье зашипел и раскалился, но не успел погасить всё. Пламя в хвосте отпрянуло от разрыва. Поток ударил в сторону. Где-то над нами металлически взвыл заклинивший клапан.

— Сейчас! — крикнул я.

Ветров рванул аварийный трос, и судно провалилось. Всех бросило вниз. Кто-то ударился головой, кто-то закричал, цепи звякнули, стекло посыпалось из окна. Гондолу развернуло, потом снова дёрнуло, но боковой занос начал уходить. Мы всё ещё падали, но уже не кувырком, не с разрывом оболочки до хребта, а по длинной уродливой дуге за городскую черту.

И в этот миг сорвало боковую дверь. Поток ворвался в гондолу с такой силой, что Наталью подняло с пола и потянуло к проёму. Цепь на её руке лопнула, не выдержав рывка, платье забилось от ветра, пальцы сорвались с поручня.

Я метнулся к ней. Схватил за руку. Тело отозвалось болью, запястье едва не вывернуло, но я удержал. На одну секунду. На половину. Поток тянул её наружу, меня — следом, а сил было мало. Слишком мало.

Тогда воздух под ней уплотнился. Невидимая подушка сняла часть веса, притормозила падение, дала мне мгновение, чтобы перехватить её выше локтя и рвануть обратно. Наталья ударилась о меня, мы оба рухнули на пол, Ветров и один из пленников помогли затянуть её подальше от сорванной двери.

Ветров смотрел на меня широко раскрытыми глазами:

— Воздушник…

— Потом, — прохрипел я.

Потом не наступило, ведь земля пришла раньше. Дирижабль ударил по верхушкам деревьев за городской чертой. Сначала пошёл треск ветвей, затем гондола зацепила землю, подпрыгнула, снесла деревянный сарай у старого склада, распахала пустырь, сорвала половину нижней обшивки и заскрежетала металлом по камням. Людей швыряло из стороны в сторону. Стойки подавления падали, решётки мялись, кто-то стрелял, кто-то молился, кто-то кричал уже без слов.

Последний удар пришёлся боком. Мир потемнел.