Утро после первых продаж газировки началось не с кофе, которого в этом мире всё ещё не хватало до неприличия, а с подсчёта бутылок. Вечером гости ресторана неожиданно проявили себя куда смелее, чем я ожидал. Назвать такой проданный объём триумфом язык не повернётся, но это уж точно сигнал, что продукт родился как минимум не мертворождённым, а значит, тянуть было нельзя и нужно быстрее знакомить публику с товаром.

Если оставить газировку в стенах ресторана, она так и останется ресторанной забавой. Красивой, приятной, выгодной на мелком уровне, но всё равно забавой. Мне же нужен был город. Шумный, жадный, недоверчивый, упрямый, но живой город, который сначала морщится на всё новое, а потом вдруг не понимает, как жил без этого вчера.

Так что по моему приказу собрались все. Из непривычных фигур был только Степан Носов, который постоянно сохранял некоторую осторожность, не забывая время от времени бросать взгляд на окна. Такого человека отпускать точно было никак нельзя, и со своей работой он справлялся просто на «ура».

— Итак, — сказал я, когда рабочие поставили перед нами первые ящики с этикетками. — Сегодня выходим за пределы ресторана.

Екатерина подняла взгляд от бумаги:

— Масштаб?

— Осторожный. Несколько ящиков в бакалейную лавку у рынка, часть — в лавку возле трамвайной остановки, часть — в вокзальный буфет. Ещё пробуем гимназический буфет и трактир у фабричных ворот. Для больших продаж мы пока не успели разогнать производство, так что будем пока понемногу протискиваться.

— Под реализацию? — уточнила она.

— Да. Лавочники берут без полного выкупа, мы считаем остаток к вечеру, забираем непроданное или оставляем по договорённости. Всё равно никто сейчас скупать большими партиями не станет, так что будем меньшими темпами двигаться.

— Так может, продадим по малой цене? — с надеждой спросила сестра. — Лавочники будут куда заинтересованнее в том, чтобы сбыть наши бутылки.

— Оно может так и не уйти с полок, а им сейчас товар бесплатно поставят, посмотрят, посчитают, а мы их на крючок-то и подхватим.

Екатерина поморщилась, но записала. Для неё продажа под реализацию выглядела как неприятный риск: товар наш, место чужое, деньги ещё неизвестно когда. Для меня же это был способ зайти туда, куда иначе нас просто не пустят. Никто не станет сразу закупать новый напиток ящиками, пока не увидит спроса. Значит, спрос придётся показать.

— Пузырьки ещё никого не кормили, — буркнул Звёздин.

— Неправда, Пётр Иванович. Если пузырьки продаются с хорошей наценкой, они кормят владельца производства, его семью, работников и даже шеф-повара, который делает вид, что ему всё это неинтересно.

— Мне интересно только, чтобы людей не травили всячиной разной и имя кухни не опозорили.

— Именно поэтому ты здесь.

Он фыркнул, но спорить дальше не стал. Носов тем временем закончил осмотр ящиков и подошёл ко мне. С первого взгляда было понятно, что военный опыт в нём не выветрился ни на грамм. Он не оценивал товар как товар. Он оценивал маршрут, людей, опасные точки, возможность подмены, толпу, отходы и то, сколько секунд потребуется, чтобы добраться до машины, если что-нибудь пойдёт не так.

— Ящики целые, — сказал он. — Бутылки проверены выборочно. Партии отмечены, но отметку лучше ставить крупнее, чтобы в лавке не перепутали. На каждом маршруте нужен сопровождающий, хотя бы один толковый человек. И ещё: у вокзала я бы держал глаза открытыми. Там толпа, суета, чужие руки.

— Согласен. Пойдёте со мной?

— Пойду. Сергей при машине, я рядом с товаром. Рабочих предупредил: кому придёт в голову болтать, тот сперва будет говорить со мной.

— Убедительно предупредили?

— Не жаловались.

Я почему-то поверил. Этот человек вызывал ощущение, что спорить с ним не стоит. Встреть я подобного в прошлой жизни, то наверняка бы нанял его к себе на службу, ибо грамотного главу службы безопасности днём с огнём не сыщешь.

Первые поставки выглядели бодро только в наших глазах. Чистые бутылки с аккуратной этикеткой «Шипучiя воды М. А. Читалова» стояли в ящиках очень красиво. Пробки хлопали весело. Лимонная вода была холодной, сладкой, с приятной травяной ноткой. Вся эта конструкция в моей голове уже почти продавала себя сама, как и положено продукту, который должен был стать первым массовым городским напитком.

Город, как выяснилось, не читал моих планов.

В бакалейной лавке у рынка хозяин принял ящики с осторожностью человека, которому принесли подозрительно красивую мину. Поставил их в угол, похвалил этикетку и тут же вернулся продавать привычный квас, крупу, свечи и селёдку. Покупатели косились, спрашивали цену, морщились и отходили.

— Сладкая вода? — сказал один мужик, почесав бороду. — Так я дома сахару в кружку брошу, дешевле будет.

— Пузырится, — недоверчиво заметила баба с корзиной. — Небось испортилась.

— Для господ баловство, — подвёл итог лавочник, пожав плечами. — Может, вечером кто из молодых возьмёт.

У трамвайной остановки ситуация оказалась не лучше. Люди смотрели, слушали объяснения, даже улыбались, когда пробка хлопала, но покупали плохо. Один мастеровой спросил, не скрутит ли живот от таких пузырьков, другой поинтересовался, «не аптекарская ли это химия», а пожилая дама заявила, что хорошая вода тихой должна быть, потому что шумят только дурные люди и плохое вино.

Вокзальный буфет принял товар вежливее, но там ящики тоже ушли в угол. Буфетчик охотнее продавал чай, пирожки, бутылочную минеральную воду и квас, потому что это люди знали и понимали. Гимназический буфет вызвал интерес у мальчишек, но надзирательница посмотрела на хлопающую пробку так, будто я собирался вооружить детей артиллерией. У фабричных ворот трактирщик сказал, что рабочие такую барскую шипучку пить не станут, если рядом есть квас и дешёвый чай.

Через час стало абсолютно ясно — товар не идёт.

Не потому, что плохой. Не потому, что дорогой, хотя цену ещё предстояло выверять до копейки. Проблема была в привычке. Люди не понимали, зачем им это. Для меня газировка была очевидным потребительским удовольствием, почти инстинктивным товаром: холодно, сладко, шипит, удобно, красиво. Да, отчасти удача разного рода газировок в моём мире зависела от сложностей в экономике, где люди хотели получить дешёвое удовольствие, но сейчас лишь только часть моих планов перекрывалась продажами. Причём очень и очень небольшая.

— Ну? — спросила Екатерина, когда мы вернулись к машине после третьей лавки. — Город пока не бросился к твоим пузырькам.

— Город не знает, что ему нужно броситься.

— И что ты сделаешь?

Я посмотрел на улицу, на прохожих, на лавку, где наш ящик стоял в углу, словно наказанный школьник, и вдруг вспомнил старое правило из прошлой жизни. Когда человек не понимает продукт, ему нужно не объяснить, а показать, что другие уже пользуются им с удовольствием. Социальное доказательство иногда сильнее рекламы, вкуса и здравого смысла вместе взятых.

— Покажу.

Через полчаса мы уже нанимали людей. Не актёров, конечно, хотя один из студентов, которого привёл знакомый приказчик, держался так, будто всю жизнь мечтал сыграть роль «довольный покупатель газировки номер один» и наверняка бы с большим удовольствием поступил бы в театральный. Нам нужны были бойкие лица: пара студентов, двое приказчиков, рабочие, мальчишки-разносчики и чистильщики обувки, а также говорливая торговка семечками, которая, как мне кажется, могла и арабам песка продать, если те хоть на секунду вникли в разговор.

— Задача простая, — объяснил я. — Не раздавать бесплатно, не хватать людей за рукава, не врать про чудесное исцеление от всех болезней. — Я обвёл их взглядом, задержавшись на каждом по несколько мгновений. — Никакого вранья. Просто покупаете на виду, пьёте на площади, у лавок, возле остановки, спорите о вкусах, хвалите, если нравится. Если не нравится — молчите и возвращаете деньги мне, потому что плохая ложь хуже плохой рекламы.

Студент тут же кивнул с такой торжественностью, будто ему поручили поднять восстание.

— Понимаю, Михаил Алексеевич. Создать атмосферу общественного одобрения.

— Нет. Просто выпейте бутылку так, чтобы остальные захотели тоже.

Он, разумеется, переиграл. У лавки возле трамвайной остановки этот несчастный гений сцены открыл бутылку, откинул голову и произнёс после первого глотка:

— О, дивное освежение современности!

Я едва не схватился за голову, мой внутренний Станиславский едва ли не матерился. Екатерина отвернулась к витрине, плечи её подозрительно дрожали.

Зато рабочий отыграл просто идеально, именно потому, что играть и не пытался. Он вышел из фабричной территории, весь серый от пыли, усталый, с красными глазами и руками, на которых въелась грязь. Купил бутылку, открыл без всякого театра, выпил в несколько больших глотков и вдруг честно выдохнул:

— Ляпота… После работы самое то!

Рядом стояли ещё трое рабочих. Один хмыкнул, второй спросил цену, третий сказал, что тоже попробует, если живот не скрутит. Через десять минут у трактирщика уже купили пять бутылок, и тот перестал смотреть на всю идею как на дурь очередного молодого барина.

У гимназии всё пошло по-своему. Мальчишки быстро поняли, что пробка хлопает почти как маленький выстрел, и начали соревноваться, кто откроет громче. Надзирательница сперва возмущалась, потом попробовала сама и признала, что в жаркий день напиток может быть уместен, если юноши не станут использовать бутылки как средство нарушения дисциплины. Девочки рассматривали этикетку, спрашивали, будут ли другие вкусы, и одна особенно серьёзная гимназистка заявила, что лимонный приятен, но смородиновый был бы приличнее для дам.

У вокзала дело пошло лучше всего.

Пассажиры вообще любят вещи, которые можно взять в дорогу, даже если ещё не понимают, зачем. Мальчишка-разносчик прошёл вдоль очереди к билетным кассам, хлопнул пробкой, выпил, громко сказал, что в вагоне с таким не задохнёшься от духоты, и уже через несколько минут буфетчик продал первый десяток бутылок. Кто-то брал детям, кто-то себе, один офицер взял сразу три и спросил, не будет ли крепкого имбирного вкуса для дороги.

И тут стало ясно, что транспортные узлы есть не что иное, как золотая жила. Вокзалы. Пристани. Дирижабельный порт. Буфеты на линиях. Ящики в дорогу. Газировка как спутник путешествия, как маленькая роскошь для человека, который проводит часы в пыльном вагоне или ждёт отправления под гул чужих разговоров. Если бульон был теплом и сытостью, то шипучая вода могла стать ощущением движения, новизны, радости.

Но, разумеется, тогда появились провокаторы. Глупо было думать о том, что никто не подумает даровать мне возможность торговать спокойно. Конкуренты нос держали по ветру, так что первый человек возник у рынка. И ведь не обязательно, что это был некто из Воробьёвых. Плотный мужик с красным лицом вдруг начал кричать, что напиток делают из болотного газа, от которого у людей синеют языки и выпадают зубы. Второй у трамвайной остановки попытался случайно задеть ящик плечом, но сделал это слишком целенаправленно, и Носов успел перехватить его за рукав раньше, чем стекло оказалось на мостовой. Третий у фабричных ворот пугал покупателей отравой и уверял, что «дворянская шипучка» нужна только для того, чтобы простому человеку живот испортить и на лекарях разорить. И ведь, зараза, эффективно у него получалось. Люди начали шугаться, и даже те, кто подходили было к лавкам, тут же отступали, портя продажи не только мне, но и самим лавочникам, которые мой товар реализовали. Нехорошо.

Но здесь сыграла скрипка Носова, который вопрос решил без драки, от чего становилось только страшнее. Он поймал одного из провокаторов за руку, отступил с ним в сторону не больше чем на три шага, сказал что-то тихо, и лицо у того сразу стало влажным от пота. Потом Носов при свидетелях вытащил из кармана мужчины несколько монет, маленький листок с адресами наших точек и заставил повторить вслух то, что человек сперва бормотал себе под нос.

— Заплатили, — выдавил тот. — Сказали ящик разбить. Шум поднять. Что отрава, мол.

— Кто заплатил? — спросил я.

— Не знаю. Человек в сером. Не знаю, барин, честно не знаю! — на последних словах он буквально взвыл.

Его отпустили из-за того, что городовой, которому Носову пришлось бы передать провокатора, с радостью бы мог провести всё дело в ещё одну проверку супротив нас же. Но главное, что люди всё это видели, а публичные выступления запомнились в разы лучше, чем сухие сводки официальных отчётов.

— Теперь точно следят, — сказал Носов, когда мы отошли.

— За нами уже следили.

— Теперь мешают продажам. Это другое. Это значит, что товар считают опасным.

— Или меня.

— Одно другого не отменяет.

К вечеру ситуация изменилась. Не чудесно и отнюдь не сказочно, не так, чтобы все ящики опустели и лавочники дрались за остатки. Но утром они ставили наш товар в угол, а вечером сами присылали тележки, попутно запряжённые мальчишками-помощниками. У рынка попросили ещё один ящик лимонной. У трамвайной остановки захотели взять пробную партию на завтра. Вокзальный буфет продал почти всё и требовал больше к утренним поездам. Гимназический буфет взял немного, но попросил вкус «для барышень», что я записал как смородину или малину.

Продано было не всё, но главное случилось: город заметил «Шипучiя воды М. А. Читалова». Наверняка стоило вложиться ещё больше. Начать использовать массовую рекламу. Яндекса с его директ-ом ещё не придумали, так что придётся использовать куда более консервативные методы. Сарафанное радио уже успело запуститься, дай ему немного — и раскочегарится. Нужны новые заметки в газетах, расклейка объявлений и массовые билборды. И пусть мне не хотелось превращать своей рекламой Москву в тот ужас, который был в девяностых и нулевых, но продукт доказал интерес общества и возможность быстрого сбыта, так что дальше надо только ускоряться.

В ресторан я вернулся уставший, злой и довольный одновременно. Нога болела, голова гудела, в кармане лежали первые отчёты по точкам, а в памяти всё ещё звучал чудовищный студенческий возглас про «дивное освежение современности». Пётр Иванович, узнав, что у фабричных ворот газировку всё же купили, буркнул, что народ не обманешь, но попробовать можно, и тут же пошёл думать над новым сиропом. Я пытался его остановить, прекрасно понимая, что у нас всего одна линия, и ту мы разогнать на полную мощность ещё не успели, но сестра остановила, напомнив, что рецепты могут и подождать, а пока у шефа было вдохновение, пусть творит.

В кабинете меня ждал посыльный. Мальчишка был одет аккуратно, держался прилично и передал письмо с великой бережностью. На конверте стояла печать Гладковых. Я сразу узнал аккуратный почерк Натальи Сергеевны и почему-то почувствовал, как Екатерина, вошедшая следом, замерла у двери.

— От Натальи? — ехидно прищурилась сестра.

— Она самая, — ответил я, лёгким движением вскрывая конверт.

Наталья Сергеевна приглашала меня принять участие в благотворительном боевом турнире магов, который устраивался в пользу приютов, ночлежек и рабочих столовых. Формально — как поставщика напитков для гостей и участников. Неформально… А это предстоит ещё узнать.

— Благотворительный боевой турнир магов, — произнёс я вслух.

Екатерина подошла ближе и заглянула в письмо.

— Она приглашает тебя как поставщика?

— Формально.

— А неформально?

— Неформально, кажется, как человека, который ей интересен.

Сестра посмотрела на меня с выражением, которое старшие сёстры, видимо, получают при рождении, вместе с правом бить младших братьев.

— Я же говорила.

— Катя, завтра мне придётся продавать напитки высшему обществу, а ты опять про женские планы.

— Высшее общество и женские планы, Миша, часто очень опасны. Особенно, если женщину ты оставишь недовольной. — Сестра подмигнула мне.

— Может, ты и права…