КРОВЬ В ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ СИНЕВЕ

Грег Ф. Гифьюн

«И порой, когда я пробуждаюсь в незнакомом месте, мои воспоминания о пути, что привёл меня туда, напоминают по ощущению смутно невероятные, зачастую неправдоподобные воспоминания сна».  — Патрик Роско «Потерянный оазис»

Пролог

Ночью океан выглядит иначе — таинственнее. Опаснее.

Несмотря на холод в воздухе, пелена тумана мягко стелется по поверхности воды, тёмная вода движется медленно, но неуклонно, прилив покачивается и скользит навстречу обещанию твёрдой земли. Узкая полоса пляжа разделяет сушу и океан. Позади неё и за разрастающимся туманом силуэты зданий и смутные огоньки городских огней подглядывают сквозь завесы темноты.

Прямо под волнами, скрытое мраком и туманом, нечто бесшумно движется к берегу. Затаённое в тёмных ночных водах, оно не рыба и не человек, однако движется с изяществом и первобытной мощью большой акулы — существа, рассекающего океан с уверенностью хищника, который не знал себе равных на протяжении миллионов лет.

Нечто похожее на человеческую руку — с длинными, когтистыми, перепончатыми пальцами — прорывает поверхность и случайно задевает большой буй-маяк, последний между ним и берегом. Колокол на буе звенит и гулко отдаётся в темноте, на мгновение нарушая иначе жутко тихую ночь.

По мере того как оно движется ближе к суше, вода мелеет и его ноги касаются дна; пальцы зарываются во влажный, мутный песок. Плавным, властным движением оно встаёт, его тело выламывается на поверхность, когда оно поднимается во весь рост; руки и верхняя часть тела капают морской водой, торс облеплен водорослями и морским мусором.

Лунного света мало, но даже в тени очевидно, что существо претерпело метаморфозу — превратилось из морского создания в то, что лучше приспособлено к суше. Исчезли когтистые перепончатые руки и ноги, чёрные глаза, деформированная голова, приплюснутые уши, хвост и чешуя, жабры. Всё это пропало, сменившись человеческими чертами.

Пока существо проходит оставшуюся часть пути до пляжа, оно срывает водоросли и бросает их обратно в океан, стряхивая мусор с обнажённого тела. Оно движется подчёркнуто женственной, соблазнительной поступью. Тряхнув головой, оно распускает волосы — те ниспадают на теперь нежные и гладкие плечи; длинные мокрые пряди свисают над налитой грудью, едва различимой в скудном свете.

Оно останавливается, мгновение осматривается — ноздри подёргиваются, глаза смотрят, голова склонена, прислушивается, воспринимает, впитывает, — туман клубится, стелется, как дым, обнимая существо. Хотя прятаться уже незачем. Если кто-нибудь взглянет на него сейчас — увидит лишь обнажённую, сокрушительно привлекательную пловчиху.

Это то место , думает оно. Она думает. Это место, которое я искала. Он здесь. Где-то там, среди редких огней и иначе тёмного городского пейзажа, тот, ради кого она пришла, ждёт — лишь смутно осознавая теперь, кто он такой, кто она такая, что грядёт. Что пришло.

За ним.

Глава первая

Съёжившись в темноте студии, разглядывая полоски лунного света, рассыпанные вдоль плинтусов и по всей комнате, словно расставленные намеренно, он гонит прочь свой кошмар — его осеняет, что, возможно, окончательного решения ужаса, которым стала их жизнь, не существует. Он проводит ладонями по голове — натыкается на остатки волос, слипшихся и влажных от пота, липких и холодных под пальцами, несмотря на холод в воздухе. Жжение привлекает его внимание к подушечке среднего пальца на левой руке. Кожа ободрана и сырая — так выглядело бы, если бы он провёл последние несколько часов, натирая её о шероховатую поверхность. Вытянув руки, он выводит их на лунный свет. В противовес бесшкурому кружку на кончике пальца, по бледной коже рук пролегают узоры кобальтовых вен — словно сеть.

Кровь в электрической синеве.

Затем он замечает тонкий золотой браслет на правом запястье и вспоминает давний бар и гаитянского мужчину по имени Роско — подумать только — с серебряным передним зубом. Дивон купил браслет из набора, который Роско носил в портфеле. Меньше чем через неделю Роско умер в переулке за баром: то, что осталось от его портфеля и сверкающих безделушек, было рассыпано вокруг его поникшей фигуры и уплывало по струйкам дождевой воды в ближайшие водосточные решётки. Дивон помнит его лежащим на глянцевом асфальте — рот открыт, запёкшийся слюной.

Дверь ванной открывается, и искусственный свет вливается в остальную часть квартиры, разрушая равновесие лунных лучей и темноты с тонкостью кулака, пробивающего гипсокартон.

— Кто здесь?

Уилма врывается в комнату с театральным блеском и хореографией, которой позавидовал бы Боб Фосс. В одних чулках, с большим белым полотенцем на груди, с подведёнными глазами и накрашенным, напудренным лицом, она выглядит — как всегда — одновременно суетливой и угрюмой.

— Кого ты ждал? — спрашивает она. — Розенкранца и Гильденстерна?

Из ванной появляется Барри — всё ещё возится с молнией. — Привет, Дивон, я не заметил, что ты здесь.

Дивон отвечает ему с минимально возможным энтузиазмом.

Уилма включает лампу.

— Господи, Диг, что у тебя за связь с темнотой? Я могла бы сломать себе шею.

— Бывают вещи и похуже, — бурчит Барри.

Уилма морщится, как смертельно раненая; рука плоско прижата к полотенцу, неоново-розовые ногти удерживают его на месте.

— Это не смешно.

— Нет, — говорит Барри, направляясь на кухню. — Это не так.

Дивон тянется к бутылке пива, спрятанной в тени на полу рядом с ним, подносит к губам и делает долгий глоток. Потом замечает волосы Уилмы — точнее, их отсутствие. Он указывает на неё бутылкой.

— Что, милый? — Её руки находят макушку, накрашенные ресницы смущённо хлопают. — Ах. Ты не видел мой белокурый?

Он кивает в сторону ряда пенопластовых голов, задрапированных париками разных цветов и фасонов, выстроившихся на верху книжной полки на другом конце квартиры.

— Вон тот, с краю — блондин.

— Нужен непременно платиновый, Диг. Сегодня вечер платины, мне нужен…

— Да надень что-нибудь, — обрывает Барри.

— Зачем так говорить, с такой жестокой ноткой?

Барри берёт пиво из холодильника, открывает и делает глоток.

— Я говорю именно так, как думаю. Это называется искренностью.

— У меня нет времени на это. Мне скоро нужно быть в клубе.

— Успокойся, — говорит Барри сквозь нытьё и насмешливый смех, — никому нет дела.

— Это… что за гадость говоришь.

— Я просто не понимаю, зачем вам всем нужно выступать.

— Извините, вы сказали: вам всем ?

— Не надо тут политкорректности. Ты понимаешь, что я имею в виду.

— Нет, расскажи.

— Существует ли какой-то негласный закон, глава в справочнике, которая предписывает всем дрэг-квинам, трансвеститам и избранным транссексуалам проводить определённое количество часов на сцене, подпевая под Стрейзанд и Гарленд? — Он смотрит на Дивона в поисках одобрения, но не находит. — Пожалуйста, будь кем хочешь, но только потому, что ты увешиваешься пайетками и надеваешь каблуки с париком, это не значит, что у тебя есть талант, ясно? Можно мы установим это раз и навсегда?

Отстранённым тоном, словно ей вдруг пришло в голову что-то другое, она говорит:

— Я официантка. Я никогда не претендовала на настоящий талант — это просто для удовольствия. К тому же я выхожу только когда вдруг освобождается место, ты это знаешь.

— Выхожу.  Господи.

— Ну это же именно так и называется — а что мне ещё говорить?

— Не искушай меня.

Уилма делает вид, что не слышит его, и пересекает комнату к книжной полке. Осматривая парики, она ставит длинный ноготь в уголок рта и надувает губы сильнее, чем того требует ситуация.

— Перестань быть таким несносным брюзгой.

— Тебе не следует употреблять слово «несносный», Уилли. Оно тебе не идёт.

— Хорошо. Перестань быть таким грёбаным брюзгой. Вот так мне больше идёт?

— Пожалуй, да.

— Наконец-то обрела легитимность после всех этих лет, слава Господу!

— Знаешь, иногда ты бываешь такой… — Барри изображает нечто вроде улыбки и чуть подаётся вперёд, бутылка пива служит ему указкой. — Я бы сказал «стерва», но это было бы столь же правдиво, как твоё пение.

Уилма разворачивается к нему с грацией бешеной фигуристки.

— По крайней мере, я стараюсь. А ты просто сидишь и выносишь суждения, как большой пуба.

Его улыбка гаснет. С заострёнными чертами лица, кудрявой химией, уложенной как афро, и высокой, карандашно-тонкой фигурой в блестящем сером костюме и чёрной рубашке с расстёгнутым воротником Барри напоминает беглеца с дискотеки 70-х. Однако при всей своей несколько комичной внешности он обладает неоспоримо жёсткой и опасной аурой.

— Почему бы тебе просто не остановиться, пока не зашла слишком далеко, ладно?

— И я не люблю тебя, когда ты пьёшь. Ты становишься — за неимением лучшего слова — неприятным. — Она поворачивается к Дивону. — А тебе вообще не следует пить с теми лекарствами, что ты принимаешь, верно?

— Я не принимал антидепрессанты — они слишком сильные.

— Но я думала, доктор сказал тебе…

— От них я чувствую себя психованным.

— Зачем ты позволяешь всему так тебя мучить? Ты хороший человек, Диг, ты…

— Я курьер. — Дивон допивает пиво и перекидывает пустую бутылку через комнату. Она скачет и катится по незастеленной кровати. — И даже этим я больше не являюсь.

— Видимо, придётся всё-таки сменить бельё сегодня вечером.

— Скучища! — Барри допивает остаток пива, хлопает бутылкой об стойку и хватает длинный плащ со спинки соседнего стула. — Я ухожу, — говорит он, надевая плащ.

— Увидимся в клубе? — спрашивает Уилли.

— Не сегодня. — Он направляется к двери и небрежно отдаёт Дивону честь, проходя мимо. — До встречи, Диг-мэн.

— Пока.

Она провожает его до двери.

— Позвонишь позже?

— Посмотрим, — говорит Барри, и он исчез.

Дивон выжидает некоторое время, затем спрашивает:

— Чего ты больше всего боишься, Уилли?

Вопрос возвращает её в настоящее. Она отворачивается от двери и снова сосредотачивается на париках.

— Перемен, наверное. Я — создание привычки.

— Я боюсь прямо противоположного — возможности того, что моя жизнь никогда не станет иной, чем она есть прямо сейчас, в эту самую минуту.

— Ты задал мне этот вопрос только для того, чтобы самому ответить.

— Ты смышлёная.

— Перестань хандрить — ты просто прошёл через чёрную полосу, и всё.

— Через чёрную полосу? Мне сорок два года.

— Невозможно, — ахает она. — Тогда мне сорок четыре! Только посмотри на меня — мне никак не может быть больше двадцати пяти.

Он не смеётся, хотя оба этого желают.

— Я не хочу ничего особенного — никогда и не хотел. Просто не хочу… вот этого.

— Но в этом и есть жизнь — отчасти, милый. Мы хотим того, чего у нас нет. Толстая девочка хочет похудеть, а тонкая хочет набрать пару кило. Девочка с большой грудью хочет поменьше, а с маленькой — побольше. Блондинка хочет стать брюнеткой, а брюнетка хочет быть блондинкой. А рыжая — ну — позволь, расскажу тебе про рыжих…

— А иногда люди просто хотят быть кем-то совершенно другим, правда? — Он с трудом поднимается. — Иногда им нужно быть чем-то иным, чем-то — кем угодно — кроме того, что они собой представляют, чем они себя убедили себя считать. — Дивон опирается о стену одной рукой, другой проводит по щетине на щеках, подбородке и шее. — Правда?

— Иногда так бывает.

— Хотя бы на недолгое время.

— Да, Диг, хотя бы на недолгое время.

Он закрывает глаза, чувствует, как выступает слеза и стекает по лицу. Держится на скуле, свисает мгновение — и падает в темноту.

Он завидует ей.

— Почему ты плачешь, милый? — тихо спрашивает она.

— Иногда мне кажется, что всё рассыпается, понимаешь? Что я не смогу ещё долго держать это вместе. Что в любую секунду всё разлетится на куски.

Где-то снаружи кричит человек и гудит клаксон автомобиля.

— Ты живёшь такой замкнутой жизнью, — говорит ему Уилли. — Тебе надо больше выходить, немного жить.

— Ты тоже живёшь одна.

— Но у меня более насыщенный светский календарь. К тому же у меня есть Барри.

— Барри, — стонет он.

— Слушай, не начинай, ладно? Может, если бы ты узнал его получше, ты бы…

— Он обращается с тобой как с дерьмом. Если он хоть раз поднимет на тебя руку, я, клянусь Богом…

— Мы говорим о тебе, а не о Барри. И он никогда этого не сделает. Я могу многое стерпеть, но только не это. Ты это знаешь. — Уилли осторожно почёсывает уголок рта неоновым ногтем. — Ты прошёл через многое, — говорит она, — но ты не один. У тебя есть я, и я тебя люблю.

— И я тебя люблю. — Дивон неловко смотрит в пол. — Но ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да, понимаю. Знаю, что ты имеешь в виду. Тебе и так было тяжело, а потом вся эта история с Джеки Шайном стала ещё одним поленом в огонь…

— Я не хочу об этом говорить. Не сегодня, ладно?

— Я просто говорю — понимаю, что тебе сейчас много с чем приходится справляться, но ты жив, Диг, ты жив. А пока ты жив — у тебя есть шанс.