Человек двойственен, о величайший из правителей, — я имею в виду: (состоит) из тела и души. Двойственно и слово: одно — произносимое и письменное, другое — мысленное[1137] и внутреннее. Так вот, тогда, когда произносимое и письменное следует за внутренним и душевным, мы можем поверить, что оно истинно, и, поверив, удовлетвориться (им);[1138] когда же не следует, мы не верим и отвергаем (его). Поэтому, распознав, что произносимое и написанное не следует за внутренним и мысленным, мы качаем головой, не соглашаясь (с написанным).

Но кто-нибудь может сказать: «Откуда ты знаешь внут<87>реннее?» «Из добрых дел», — ответил бы я. Когда у человека дела добры, тогда и написанное (им) считается добрым. Если же пославший (письмо) добр душой и все свидетельствуют об этом сообразно (его) деяниям, то один лишь раз недобро написанное мы назвали бы испытанием,[1139] а не истиной, и игрой, а не чем-то серьезным, или ошибкой написавшего письмо,[1140] а не повелевшего писать. Ибо никто из добродетельных людей[1141] не может противоречить сам себе,[1142] ни произносить вслух враждебное внутреннему (расположению), ни совершать какое-либо деяние, отличающееся от повседневной (своей) деятельности: ведь это (свойственно) тем, кто восстает, вследствие порочности, против самих себя и против других.

Будь здрав, будь здрав для меня, не двойственный в слове, а двойственный в смешении![1143]