Я прочел письмо твоей руки, о величайший из правителей, содержащее следующее: «οὐχ ὑπεσχόµην περὶ αἰχµαλώτων· οὔ σοι ἐλάλησά τι· οὐκ ἐξαποστελῶ». Так вот, взяв за основу твое отрицание, я превращу написанное в утверждение, отделив первую часть фразы точкой после второй отрицательной частицы так: «οὐχ ὑπεσχόµην περὶ αἰχµαλώτων οὔ», — и вместо «не обещал» (получаю) «(не обещал) не», то есть «да, (обещал)», поскольку, согласно Стагириту, два отрицания означают утверждение.[1130] А «σοι ἐλάλησα» должно читаться в смысле утверждения, как если бы ты сказал: «ты знаешь, что я говорил тебе». Далее, «τί», взятое в вопросительном значении, превращает «οὐκ ἐξαποστελῶ» в притворное незнание, — (вот так) я обратил бы весь смысл твоих слов к привычному для тебя доброму делу человеколюбия.[1131]

Но кто-нибудь мог бы сказать, что это делает прочтение двусмысленным. Я и сам сказал бы то же говорящему так. Это в самом деле двусмысленно, поскольку может читаться по-разному. А в случае неопределенности да победит человеколюбие. Человеколюбие же — освободить пленных. Итак, да будут они освобождены! Ибо тебе свойственна <83> справедливость вместе с человеколюбием, что ясно свидетельствуется всеми.

Если же кто-нибудь пожелал бы в целом описать дух твоего письма в отношении драматизма[1132] (в расставлении) запятых, то нашел бы его, таким образом, не лишенным изящества в выражении утверждения.